начало
Ослика вела совсем еще юная девушка. Едва ли ей исполнилось пятнадцать лет. Одной рукой красавица держала уздечку, а другой помахивала прутиком.
Эту-то живописную группу и увидел юноша, выбежав за ворота. Юноша вытер о штаны мокрые руки, но потом застеснялся и остановился у обочины. Между тем девушка обрадовано улыбнулась ему и остановила ослика.
— Уходишь? Павлиа, Цаго, подождите меня, я сейчас! — и, не дожидаясь ответа, метнулся к домику в глубине двора.
— Хорошо, если бы и Ваче шел с нами, — вздохнула Цаго.
— Да, это было бы хорошо. Трудно мне будет без него чертить карты, согласился Павлиа.
Прибежал запыхавшийся Ваче. Он отдал девушке нечто завернутое в шелк и, глядя в землю, сказал:
— Это тебе. Все-таки я успел…
Цаго развернула шелк и вскрикнула с удивлением и радостью:
— Да это книга Торели!
Быстро начала листать, особенно вглядываясь в отдельные страницы. Да, это была книга прославленного поэта Торели. Но не простая книга — каждую страницу ее любовно разрисовал Ваче, тот, что стоит теперь и боится поднять глаза. Девушка быстро закрыла книгу, притянула к себе голову юноши, поцеловала его в щеку, хлестнула прутом осла и, не поворачиваясь, пошла по дороге.
Юноша пошатнулся и, боясь упасть, оперся на изгородь, присел на камень. Тыльной стороной ладони он хотел стереть ожог со щеки, но щека горела все сильнее. Снизу, от сердца, гулко било в виски. В глазах потемнело. Земля поплыла, поплыла куда-то, не позволяя на нее опереться. Огнем и ознобом отозвалась в крови первая (не последняя ли?) невольная, невинная ласка любимой Цаго.
Между тем подошли, окружили сверстники, сели вокруг, завели разговор, от которого так далек был юноша Ваче.
— Слышал, Ваче, говорят, судьба трона уже решена?
— Говорят, воцаряется Русудан.
— Нас не спрашивают, так нам-то что, не так ли, Ваче?
— Как это — нам-то что! Посадить на трон женщину и не спросить у нас! А какой от женщины прок? Разве может она стать во главе наших войск?
— Да, не будет у нас ни славы, ни добычи.
Все это были ровесники Ваче. Над губой каждого обозначалось уже черное полукружие будущих усов. А ведь сердце редкого юноши не тянется к мечу и славе.
— И Тамар ведь была женщиной. Но грузинская сабля при ней не знала ножен.
— Тамар — совсем другое. Ни в какие века не быть второй Тамар. Да что с ним говорить, его, видно, не волнует судьба нашей страны.
Немного отойдя, друзья опять обратились к нему:
— И на борьбу не пойдешь, Ваче?
Ваче встал, повернулся спиной к ребятам, вышел на скальный выступ. Внизу, вдоль ущелья, вдоль извилистой ленты реки вилась дорога, уводящая к столице Грузинского царства. По этой дороге уходили путники: Цаго и Павлиа на осле. Дорога кружится, она словно возвращается на то же место, но с каждым завитком все дальше путники.
И мысли у Ваче тоже как этот путь, они уходят далеко, потом возвращаются все на то же место, возвращаются к Цаго, а она с каждым кругом все дальше, дальше и дальше.
Рано осиротевший Ваче почти все свое время проводил в доме Цаго. Отец ее был ратник, ставший азнаури. Как всякий приближенный ко двору человек, он имел усадьбу около летней резиденции царей в Ахалдабе.
Видно, кто-то позавидовал его удачам. На праздничном турнире рыцарь упал с лошади, зацепившись ногой за стремя, и разгоряченная лошадь поволокла…
На вдову с тремя детьми на руках со всех сторон насели заимодавцы. Она распродала все имущество, оставив только дом в Ахалдабе с небольшим фруктовым садом и кусочком пашни. Хорошо еще, что старший сын был в поре возмужания и скоро сделался опорой бедной матери.
Дело в том, что Мамука при жизни отца успел научиться златокузнечеству, больше того, проявил удивительные способности в этом замечательном ремесле, и теперь в самой столице его считали не просто мастером, но как бы художником, сумевшим старинное ремесло превратить в искусство, изумляющее людей.
К нему-то, знаменитому златокузнецу Мамуке, и отправились теперь младшие брат и сестра, наши знакомые Павлиа и Цаго.
У Павлиа в двухлетнем возрасте отнялись обе ноги. С тех пор все его зовут Павлиа-безногий, но в этом прозвище не слышится ничего обидного. Обреченный только сидеть или лежать, несчастный мальчик скоро свыкся со своей бедой. Энергия, которая, вероятно, уходила бы на детские забавы, на мальчишеские подвижные игры, нашла иной выход. Павлиа пристрастился к учению и книге.
Ноги не слушались его, в остальном же он был крепкого и даже мощного склада. Руки годились бы кузнецу, аппетита хватило бы на троих каменотесов.
Но неподвижная жизнь сказалась в конце концов. Павлиа рано отяжелел, огруз. И хоть в работе по переписке книг не знал усталости и мог бы работать без отдыха день и ночь, все же мучила преждевременная одышка.
Грузия в ту пору была полна пленниками и рабами. Персы и греки, турки и арабы слонялись по царству из конца в конец, со двора на двор в поисках либо работы, либо подаяния.
Из этих бродяг Павлиа выбирал подходящего иноземца, тотчас договаривался с ним об оплате, и несчастный становился теперь уж настоящим пленником. Безотлучно, как прикованный цепью, сидел он у стола вечно пишущего или читающего безногого грузина. Во время прогулок иноземец катал стул на колесиках с грузным Павлиа. Таким образом, только во время сна разлучались слуга с хозяином.
Служба же вся состояла в том, что иноземец на своем родном языке должен был постоянно твердить грузину названия птиц, цветов, деревьев, животных — все, что попадалось на глаза или чем приходилось заниматься. За три месяца иноземец входил во вкус, отъедался на хозяйских харчах, но странному господину он к этому времени становился ненужен, потому что господин уже не хуже учителя знал язык.
Привязавшись к доброму, в сущности, калеке, иноземец плакал, уходя, но что поделаешь, господин искал уж другого иноземца, чтобы изучить еще один иностранный язык.
У Павлиа был прекрасный почерк. Однажды он старательно переписал псалтырь. Книги его перекупались потом ценителями за большие деньги. В книжном деле ему усердно помогал Ваче. Ведь именно в этом деле у Павлиа он научился грамоте, почувствовал любовь к книге, к знаниям, к рисованию. Ничем не мог отблагодарить сирота своего учителя, кроме как помогать ему всякий час и в переписке, и в разрисовке, и в переплетении книг.
Наконец Павлиа, хорошо вооружившись знаниями, изучив языки, обложившись книгами, приступил к описанию Грузинского царства. Каждого прохожего он останавливал, зазывал в дом, расспрашивал, сравнивал написанное в книгах и рассказанное бывалыми людьми, а потом писал день и ночь, не поднимая головы от листа бумаги.
Он описывал разные местности, климат, урожаи, обычаи и нравы народа, который он так любил и частицей которого себя чувствовал. Он писал о злых и добрых делах страны, которую не мог не только что обойти, но хотя бы окинуть мысленным взглядом. С балкона своего дома он видел всегда одну и ту же картину — небольшой кусочек родной земли. Ближе к дому разноцветные ковры полей, огороженные изгородями и рядами деревьев. За полями, внизу, напоенное зеленой темнотой ущелье, поблескивающая река на дне его, совсем уж черные зияния пропастей. За ущельем вырастали из мрака синие склоны гор, на которых — можно было если не увидеть, то догадаться паслись среди изумрудной зелени белые отары овец. Еще дальше и выше, превыше полей и реки, ущелья и горных склонов, висели в воздухе полупрозрачные, полухрустальные, сверкающие снегами шатры Кавкасиони.
Рамка для картины была невелика. Но и всю Грузию Павлиа воображал такой же прекрасной.
Слава об учености и мудрости Павлиа распространилась по Грузинскому царству. Переписанные им книги ценились в монастырях, нашли дорогу в дома богатых вельмож, а в конце концов проникли и во дворец.
Настоятеля Гелатской академии привлекли однажды примечания и комментарии, которыми снабдил Павлиа переписанную им «Балавариани». Настоятель удивился глубине рассуждений, смелости мыслей и пожелал увидеть книжника. Он приехал в Тбилиси на венчание нового царя и через златокузнеца Мамуку вызвал в столицу Павлиа.
На далеком кольце дороги Ваче не различал уж отдельно Цаго и Павлиа на ослике. Мерещилось черное пятнышко. Но мысли его, как и дорога, делают новый виток, и вот он снова с ними на долгом пути в столицу.
Не только книжное дело привязывало и влекло Ваче к дому безногого мудреца. Цаго была почти ровесницей Ваче. Вместе играли они в камушки, потом вместе собирали цветы, потом вместе заглядывали в книги Павлиа. Между прочим, и любовь к рисованию пробудилась у Ваче тоже в этом доме.
Однажды на дороге показались путники, двигающиеся в сторону Бетании. Деревенские ребятишки, и Ваче в том числе, увязались за незнакомцами. А незнакомцы достигли храма, раскинули во дворе шатры, принялись воздвигать леса. Это были живописцы, приехавшие расписывать новый храм.
Другие деревенские мальчишки, узнав, в чем дело, и удовлетворив таким образом свое любопытство, занялись обычными мальчишескими делами и больше не показывались под сенью храма. Один только Ваче каждый день приходил сюда и подолгу глядел на работу живописцев.
Живописцы тоже приметили любознательного мальчишку, подозвали, расспросили, откуда и как зовут. Потом один живописец и говорит:
— Слушай, мальчик, принеси-ка мне из ручья холодной воды.
Ваче охотно исполнил поручение.
— А теперь, — попросил живописец, — вымой вон эти кисти.
На другой день Ваче растирал уже яркие краски. На третий день старшина живописцев Деметре Икалтоели показал мальчику на кисть — возьми, попробуй.
Ваче взял кисть, окунул ее в краску. Тогда мастер взял руку Ваче и помог ему провести несколько первых линий. Так, без всякого договора, Ваче сделался учеником знаменитого художника. В деревню он бегал только ночевать, а так весь день ни на шаг не отходил от учителя.
Медленно, истово трудился Икалтоели. Под его чудодейственной кистью постепенно возникало лицо великолепной Тамар. Юноша дивился тому, как незаметно оживали линии, которые мгновение назад были еще мертвы, как начинали говорить краски, которые мгновение назад еще молчали.
Ваче чувствовал теперь замысел художника, понимал его мысли и чувства, и вот — удивительнее всего было наблюдать, как эти мысли и чувства на глазах претворялись в краски и линии.
Когда Икалтоели подошел к стене, она была чиста, бела, холодна. Горяча и полна была душа живописца. Прошло два года, и что же? Все, чем была полна душа Икалтоели, волшебным образом переместилось на холодную чистую стену, и стена ожила, согрелась, заговорила.
Царица дышала. Ее тело источало тепло, и это дыхание тепла угадывалось даже сквозь тяжелые царские одежды, в которые художник столь блистательно одел божественную царицу.
Ваче не заметил, как пролетели два года, очнулся он, когда работа пришла к концу.
Странная привычка овладела художником Деметре. Часами он стоял на лесах, и не работая, и не спускаясь на землю. Он стоял перед ликом Тамар и безмолвно созерцал его. Забывал поесть. Никто не осмеливался напомнить ему, что по-прежнему идет время, никто не осмеливался заговорить с ним в эти часы, более того, никто не осмеливался даже войти в храм, и художник, вызвавший к жизни богоподобную Тамар, оставался наедине со своим великим творением.
Ночью же, когда засыпали не только люди, но, казалось, и сама земля, Деметре уходил в горы, садился на плоский уступ скалы и молчал, неотрывно глядя вверх, в бездонное звездное небо.
Однажды ночью Ваче проснулся и услышал шум в храме. В узких проемах окон виднелся свет. Двери храма заперты изнутри. Ваче сделалось жутко, но он пересилил боязнь и заглянул в окно. В храме был один только Деметре. При зажженных свечах живописец разбирал леса перед изображением Тамар.
Ваче подтянулся на руках и залез на окно, чтобы получше видеть. Вот Деметре снял последнюю доску, положил ее в угол, вздохнул и присел на нее. Сидя на доске, он некоторое время смотрел на Тамар, и странная улыбка бродила по его лицу. Потом он зашел с другой стороны и снова долго смотрел в глаза царице. Куда бы ни переходил художник, откуда бы ни кидал взгляд, Тамар глазами следовала за ним, и все время они смотрели в глаза друг другу. Должно быть, художнику лицо Тамар казалось совсем живым, потому что он вдруг упал на колени и бережно коснулся губами ее одежд. Потом резко поднялся, погасил свечи и покинул храм.
Утром все это показалось Ваче странным, хотя и красивым сном. Первым делом ему хотелось встретиться с Деметре, чтобы вместе с ним пойти в церковь и посмотреть на Тамар, освобожденную от лесов. Но художника нигде не было. Думали сначала, что он, как и всегда, спозаранку за работой с кистью в руках. Но кисти и краски были упакованы для дороги и лежали в углу.
Не удивлялись исчезновению художника только старые ученики Икалтоели. Они знали обычай этого необыкновенного человека. Закончив работу, он уходил, надолго скрывался, так что искать его было бесполезно.
В охоте, в пирах он должен был отвлечься от того, чем так долго жил. Помимо этого, он не любил выслушивать похвалы своей работе.
Пока он писал, доступ в храм был закрыт для всех. Но как только пронесся слух, что Деметре закончил роспись храма, тотчас появились зрители. Шли знатные вельможи и бедные пастухи, шли церковные и мирские правители, шли приближенные царей и сами цари. Но больше всех набралось живописцев, собратьев Деметре по искусству. Они приехали из Абхазии и Эрети, из Лекети и Трапезунда. Часами стояли перед новым творением, тихо переговаривались между собой, обсуждали, иногда горячились и спорили. Они уходили, покачивая головами от удивления, чтобы потом линию Деметре и чистоту его тона, свет и тень Деметре повторить во дворцах и замках Самцхэ и Джикети, Эрети Лекети и Трапезунда.
Когда Деметре ушел из Бетании, Ваче понял, что ему здесь делать больше нечего. Он уложил кисти и краски — подарок учителя — и вернулся в родную деревню. Однако переходить к повседневным деревенским делам после того, как два года жил только искусством, было не так-то просто. Ваче и совсем не смог бы привыкнуть к этим делам и ушел бы из дому куда глаза глядят, если бы не Цаго и Павлиа.
К тому же Павлиа вскоре нашел для Ваче дело по душе и сердцу. Сначала он попросил его начертить карту Грузии. Ваче начертил превосходную карту. Затем Павлиа решил украсить свою книгу «Описание царства Грузинского» рисунками, изображающими различные достопримечательности страны. Ваче с радостью взялся и за эту работу.
Ваче остепенился раньше Цаго. Она все еще казалась ребенком, играла на дворе с такими же, как она, девочками, бегала в лес по ежевику, пропадала целыми днями и, загорелая, исцарапанная, приходила домой лишь затем, чтобы поесть, в то время как Ваче трудился рядом с Павлиа, украшал его мудрую книгу.
Цаго удивлялась, как это Ваче не тянет на волю: в лес, в ущелье, к реке, собирать ежевику или кизил. Его занятие было непонятно ей, пока однажды через его плечо не взглянула она на разрисованную страницу. То, что она увидела, так поразило ее, что она схватила книгу из-под рук Ваче, прижала ее к себе и выскочила на улицу. Сбежались дети. Цаго листала перед ними страницу за страницей, дети тянулись к ярким красивым картинкам, но Цаго никому не дала дотронуться до книги. Она снова прижала книгу к груди и теперь уж тихо вернулась в дом и положила книгу на место.
С этого дня сверстница стала смотреть на Ваче с особенным уважением, но, что самое главное, и у нее изменился нрав. Она подолгу приглядывалась к работе Ваче, а потом выпросила у матери шелковой материи и принялась вышивать.
Усидчивости и терпения не было у нее. Вдруг она оставляла вышивание и бралась за чонгури, ударяла по струнам, заводила негромкую песню:
Ахалдаба, Ахалдаба,
Рублю в бою врагов,
Осталась девушка одна
У милых берегов.
Ваче начинал вторить, не поднимая головы и не оставляя работы. Даже Павлиа подпевал:
В зеленом платьице она,
Как летняя лоза.
Нет, не враги сразят меня,
Пронзят ее глаза.
Но и песня надоедала Цаго. Она откладывала чонгури и убегала в поле, туда, где просторно, где гуляет веселый ветерок.
Однажды, откладывая рукоделие, девушка обмолвилась:
— Надоело вышивать бабочек и птичек! — и, как показалось Ваче, лукаво посмотрела в его сторону.
В тот же день Ваче взял у матери косынку и стал на ней рисовать. Он как раз заканчивал рисунок на косынке, когда к воротам дома подъехал всадник. Мать встретила незнакомца как полагается, пригласила в дом. Навстречу гостю уж бежал радостный Ваче. Он, взглянув в окно, увидел, что к столбу привязывает лошадь не кто-нибудь, но сам его учитель Деметре Икалтоели. Увидел и бросился навстречу.
Велика была радость от встречи с учителем, но еще больше обрадовался Ваче, когда узнал, зачем приехал нежданный гость. Оказывается, Деметре ехал расписывать Гударехский дворец и приглашал Ваче в помощники.
Мать колебалась недолго. Она понимала, что ее сын тянется к искусству и что быть помощником у Деметро для него большая радость. Да и Гударехи не так уж далеко. Она благословила сына в дорогу и стала собирать его вещи.
Утром, когда гость еще спал, Ваче успел сбегать к Цаго. Во-первых, он рассказал Павлиа о своей неожиданной радости, а во-вторых, оставил для Цаго разрисованную косынку. Павлиа развернул подарок. На косынке была нарисована тонким контуром для вышивания улыбающаяся, счастливая девочка Цаго. Головку ее художник увенчал полевыми цветами. Цветы покрывали и плечи, и всю фигуру Цаго, руки же ее почему-то были воздеты влево. Павлиа догадался: это Ваче повторил на косынке ту самую фреску со стены Бетанийского храма, которую сотворил Деметре. Разница была лишь в том, что вместо царственного лика Тамар Ваче нарисовал личико Цаго, а вместо драгоценных камней и короны возложил на голову полевые цветы.
Еще один поворот, и дорога, распрямившись, вонзилась в тбилисские теснины. Можно только догадаться, что точечка на дороге — наши путники. Но думы Ваче с ними, вблизи них, как будто стоит протянуть руку — и дотронешься до Павлиа или до Цаго. Думы у Ваче длинные, как эта дорога, и так же вьются они кругами, возвращаясь все к одному и тому же месту.
На исходе второго года Ваче возвратился из Гударехи. Икалтоели расписал и этот дворец и теперь отправлялся в далекую страну, к берегам Ванского озера. Его приглашал хлатский мелик Ашраф для росписи храма почитаемой хлатцами грузинской царевны Тамты.
Мастер еще больше привязался к Ваче и полюбил его. Он сделал талантливого юношу своим первым помощником и думать не хотел, чтобы отправиться в Хлат без него.
Неожиданно запротестовала мать: за тридевять земель, единственного сына? Нет, он должен закрыть мне глаза, когда я умру.
Деметре согласился ждать неделю. За это время Ваче с матерью должны все обдумать и решить. От такого счастья не отказываются не подумав.
Ваче для себя давно все решил. Не только в Хлат, на край света готов он был идти за мастером, только бы смотреть, как тот пишет, только бы учиться у него, только бы слушать его советы и наставления.
Но в дело вмешались иные силы. Настала минута, когда после двухлетней разлуки Ваче пришел в дом Павлиа. Книжник так увлекся своей работой, что не услышал шагов постороннего человека. Только когда тень Ваче упала на рукопись, Павлиа поднял голову и вдруг подпрыгнул на своем сидении, как мяч.
— Ваче, мой Ваче! Как ты вырос и как возмужал. Смотри-ка, усы, украшение настоящего мужчины!
Ваче между тем опустился на колени около Павлиа, и они обнялись.
На стене, над рабочим креслом Павлиа висела косынка, которую Цаго успела вышить. Ваче улыбнулся наивности и робости своего рисунка. Два года прошли недаром: юноша вступил в пору зрелого мастерства.
На шум, на восторженные возгласы Павлиа вошла и сама Цаго. Ваче поднялся с колен и хотел шагнуть к своей сверстнице навстречу, но не двинулся с места, ноги онемели и перестали слушаться. Хотел выговорить «здравствуй», но язык отказался повиноваться. Глаза, может, и сказали бы что-нибудь, но веки сами собой опустились вниз, и взгляд оказался потупленным.
На пороге стояла Цаго, но не та девочка-вострушка, бегавшая за ежевикой и кизилом и подтрунивавшая над усердием Ваче.
Перед ним стояла красавица, развившаяся, расцветшая девушка, еще более прекрасная в своей застенчивой, юной чистоте. Она тоже смутилась и не могла ни сдвинуться с места, ни выговорить слова, тоже застеснялась и опустила глаза.
— Цаго, что же ты стоишь на пороге, разве не видишь, вернулся Ваче! Ну-ка, иди сюда.
Калека схватил Цаго за руку, притянул к себе и чуть не силой вложил руку девушки в руку Ваче.
— Здоровайтесь же в конце концов, что вы стоите, как будто вас поразило громом!
На другой день рано утром Ваче снова был в доме Павлиа. И мать поняла: то, что не могли сделать ее слова, ее уговоры, сделал один безмолвный взгляд девушки-соседки. Теперь ее сын никуда не отлучится из дома.
Цаго первая взяла себя в руки. Она встретила Ваче как ни в чем не бывало. Как будто не прошло два года, не пробились усы у Ваче, не развернулись вширь его плечи, как будто не прибавилось статности у нее самой, не поднялась ее грудь, как будто эти два года не принесли ему и ей каких-то смутных и необъяснимых желаний.
Она держала себя с Ваче по-прежнему беззаботно и весело, и лишь во взгляде девушки Ваче подмечал нечто такое, чего раньше не было. Непонятная ранняя печаль подкралась к Цаго, эта печаль по-новому заставила светиться большие красивые глаза девушки и делала ее еще прекраснее.
Ваче заметил также, что Цаго не расстается с небольшой книжицей, всюду носит ее с собой, иногда раскрывает и, забывая обо всем на свете, твердит про себя стихи. Однажды он попросил, и Цаго прочитала ему одно стихотворение. Она читала нараспев, словно пела песню, и Ваче остолбенел. В первое время Ваче подумал, что Цаго смеется над ним, что она догадалась о его мыслях и чувствах и решила ему же их высказать вслух, потому что то, что она читала, — были мысли и чувства Ваче. Цаго пропела и второе стихотворение.
— Откуда он узнал! — про себя, но так, чтоб слышала Цаго, пробормотал юноша. — Откуда ему стало известно, что я думаю и переживаю, о чем мечтаю и день и ночь?!
Цаго расхохоталась. Еще больше смутился юноша. Он вырвал из ее рук книгу и жадно начал читать. Девушка не обиделась на эту грубость, она подошла и села рядом.
— Знаешь, кто сочинил эти стихи?
— Откуда мне знать?
— Их написал придворный поэт Торели, Турман Торели.
Она заглянула через плечо юноши и, увидев начало стихотворения, которое тот в это время читал, запела его наизусть.
— Как хорошо он сказал! Но кому, о ком? Это стихи о царице Тамте?
Девушка покачала головой.
— Это, верно, о Русудан?
Девушка покраснела от обиды. Разве трудно догадаться, что такие стихи могли быть посвящены только ей. Что из того, что написавший их никогда не видел ее и даже не знает о том, что она живет на свете. Ведь стихи отвечали именно ее мечте, ее тайным и сладким мыслям.
— Знаешь все наизусть?
— Все! — вздохнула девушка. — С начала и до конца.
— И я тоже хочу их выучить. Дай мне книгу, — и, видя, что Цаго сдвинула брови, торопливо добавил: — Не насовсем. Дай мне ее на время. Я эту книгу перепишу и разрисую.
— Украсишь рисунками? От души?
— Да, все, что увижу в стихотворении, то и нарисую рядом. Около каждого стихотворения.
— Тогда возьми.
Через три дня Ваче знал все стихи наизусть. Ему самому не было дано высшего дара говорить стихами. Что ж, нашелся поэт, который все за него сказал. Много хороших стихов слышал Ваче и раньше, но никогда ему не было обидно и завидно, что другой говорит за него, что другой произносит те слова, которые надлежало произнести ему и которые любимая девушка должна была услышать только из его уст, из его и ничьих больше.
Деметре Икалтоели был большой любитель стихов. У него было много книг — и арабских, и грузинских, и персидских, и греческих. Некоторые книги были любовно разрисованы. Тут и красавицы, глядящиеся в зеркальца, и раненые газели, и пронзенные стрелами сердца, и луки с натянутыми тетивами, готовые пронзить либо газель, либо сердце влюбленного.
Теперь Ваче вспомнил все эти рисунки, кое-что придумал сам и приступил к украшению книги. Маленькие любовные стихи он старался уместить на одной странице. Заглавия и заглавные буквы он рисовал в виде птиц и зверей, тут же на странице рисовал что-нибудь, отвечающее содержанию стихотворения. Но получалось так, что на каждой странице обязательно появлялся образ Цаго. То рядом с ланью, то с чонгури в руках, то с фиалкой, то с розой, то с гроздью винограда, то преклонившей колени и пьющей из ручья. Ваче не старался — образ девушки как-то сам собой, помимо сознания, складывался из линий, оживал в красках.
Юноша сидел над книгой Торели, не выходя из дома. Всю душу вкладывал он в украшение любимой книги. Цаго не торопила его, не ходила к нему справляться, как идет работа. Нетерпение ее было очень велико, но она понимала: каждый ее приход к Ваче только помешает ему и оттянет дело.
Когда же Ваче позвал ее сам и показал книгу, в которой все почти было кончено, не считая некоторых мелочей, и когда девушка перелистала книгу, краска залила ее лицо, а в уголках губ заиграла загадочная, непонятная, необъяснимая для Ваче улыбка.
— О Ваче, такой второй книги, верно, нет на земле. Такой книги не будет и у царей. — И, забывшись, добавила: — Но будет ли такая книга и у самого Торели! Скоро кончишь, Ваче?
— Что там осталось — на три дня!
— Какое счастье, я ведь еду в Тбилиси. Мамука пригласил нас с Павлиа посмотреть коронацию.
Ваче от неожиданности схватился за спинку стула.
— Может быть, попаду ко дворцу, может быть, увижу Торели…
— Долго ли пробудешь в столице? — глухим, изменившимся голосом спросил Ваче.
— Как судьба! Может, совсем останусь в Тбилиси. — Она говорила, не замечая, как все больше и больше хмурится Ваче. — Через три дня мы уедем. Хорошо бы закончить книгу. Ведь если я увезу ее с собой, может быть, ее увидит Торели. — И она прижала руки к груди, словно боясь, что сердце сейчас выпорхнет, как птица из клетки.
Рука художника между тем невольно отодвигала книгу все дальше и дальше, словно это была уж не она, любимая книга, в которой он оставил столько своей души, а нечто враждебное, чуждое, неприятное. Однако слово нужно было держать, и Ваче скрепя сердце дорисовал книгу.
Весть об отъезде Цаго обрушилась, как обвал. Стало казаться, что с ее отъездом рушится и вся жизнь, весь ее привычный ход, все спокойствие мирной Ахалдабы.
Конечно, какая девушка не мечтает о жизни в Тбилиси, кто не хотел бы попасть ко двору Багратидов, знаменитому на весь мир своей пышностью и доблестным рыцарством. Почему бы не помечтать об этом и прекрасной Цаго.
Обидно другое: ничего ей не жаль в этой прошлой теперь для нее жизни. Как легко она расстается с ним, с Ваче. Разве не из-за нее он отказался уйти с великим художником Деметре Икалтоели? Разве это была не жертва? Или она ничего не знает, не чувствует, не видит? Или она и не догадывается, что есть сердце, которое горит, как яркая восковая свеча, перед ее красотой, перед ее юностью, перед ее девическим образом?
И зачем читал он с таким увлечением, с такой любовью стихи Торели? Самое имя Торели она произносит как молитву. Довольно. Закончена роспись книги, некогда любимой, а теперь ненавистной. Художник завернул ее в шелковую ткань. Вот приданое, которое повезешь ты, Цаго, в столицу, к придворному поэту. И я же ее разрисовал! Художник оттолкнул книгу, отпрянул от нее, как если бы это была змея. Так нет же, не увезешь ты этой книги в Тбилиси.
Но, как мы уже знаем, в последнюю минуту, когда путники покидали родные места, Ваче не выдержал, сбегал домой и принес драгоценный подарок, за что и был награжден самым первым в своей жизни поцелуем Цаго.
Слились с сиреневой далью уходящие путники. Ничего теперь не было видно с камня, на котором стоял Ваче. Он сошел с уступа и бездумно, как лунатик, пошел в деревню.
Юноши боролись во дворе церкви. Позвали и его. Но Ваче не услышал приглашения друзей и пошел мимо. Попадались навстречу люди, говорили слова привета, улыбались ему. Но он никого не узнавал, ничего не слышал.
Во дворах домов, на улице, на полях и в садах было много народу. Но для Ваче мир был пуст, как если бы не было вокруг и на всей земле ни одного человека. Зачем ему жить в этой холодной, как могила, безлюдной деревне? Ваче дошел до дома. Детей у ручья не было. Бессмысленно вертелось игрушечное мельничное колесо. И мать куда-то ушла. И повсюду мертво и пусто.
В доме на стене висела сума Икалтоели. На столе разбросаны кисти, краски. Только увидев их, очнулся юноша от странного оцепенения и забытья. Неожиданно энергично он побросал как пришлось в суму кисти и краски, достал с полки хлеба, бросил и его к кистям и краскам, перекинул суму за спину, вышел из дому и решительно зашагал по дороге.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В городе был великий праздник. С балконов свисали яркие цветные ковры. Базары закрыты ради такого дня, поэтому народ, который в обычное время толпился бы по базарам, высыпал на плоские крыши домов. Открыты были только хлебные лавки да постоялые дворы.
Горожане, пришлые люди, прохожие — все угощались бесплатным вином и хлебом. Голоса бражничающих сливались со звуками зурны, с песнями, с тревожными криками ослов.
Не успел Ваче пройти сквозь городские ворота, как на пути попалась харчевня. Он не собирался в нее заходить, но несколько подвыпивших человек загородили дорогу. Рослый парень крепко взял Ваче за руки повыше локтей, завел в харчевню, подтолкнул к огромному бурдюку.
— Разве можно входить в город, не выпив за здоровье царицы? Ты ведь не басурман, настоящий грузин. Зачем идешь в город, не выпив заздравной чаши?
— Выпей за восшедшую на престол царицу Русудан! — закричали с разных сторон, и несколько остродонных глиняных сосудов протянулось к Ваче.
Такой сосуд, сужающийся и заостренный книзу, нельзя поставить на стол — нет плоского дна. Его нужно выпить сразу, единым духом. Сосуды же, протянутые к Ваче, были огромны. Их протягивали крепкие, в твердых рубцах и ожогах руки: в харчевне гуляли тбилисские ремесленники.
— Пей за здоровье новой царицы Русудан!
Ваче взял сосуд в обе руки, пошире расставил ноги и запрокинул голову.
— Ай, молодец. Теперь помянем помазанницу божию, блаженной памяти царицу Тамар. Пожелаем Русудан, чтобы шла по ее пути.
Снова пришлось принять в ладони тяжелый, через края переплескивающий сосуд. Руки Ваче облило красным густым вином, струйки текли с краешков губ на подбородок, на рубашку, словно драгоценные бусы.
— Э, да он собрался уходить! Забыл, что бог троицу любит. Выпил за новую царицу, помянул Тамар и собрался уходить. А мы? И мы — люди. Цари и вельможи нами сильны. Мы сильны их головой, а они сильны нашими руками. Выпьем за десницу, за правую руку грузина, за то, чтобы крепко она держала и молоток и меч.
— За десницу! — подхватили вокруг.
— За счастье Грузии! За народ!
Из харчевни Ваче ушел с раскрасневшимся лицом и легким сердцем. Печаль, которая грызла всю дорогу, растаяла, растворилась в вине, как соль. В ногах он почувствовал силу, глаза увидели вокруг много веселого, радующегося народа. Подальше забросил Ваче за спину суму Икалтоели и зашагал посредине улицы к центру города.
На городской площади — многоцветная толпа, народ окружил два дерева: одно дерево сделано из чистого золота, другое — из чистого серебра. На деревьях сидят серебряные и золотые птицы с глазами из самоцветов, из веток течет красное и белое вино.
Народ с удивлением глядел на это чудо, где богатство и роскошь сочетались с тончайшим искусством. Зеваки обходили фонтаны вокруг, разглядывали их, пробовали вино.
— Сколько золота ушло на эти фонтаны, — заметил один.
— А сколько времени нужно было ковать.
— Говорят, это сделал кузнец Мамука.
— Сделал кузнец, но замысел и план принадлежат главному зодчему двора.
— Гочи Мухасдзе?
— Да, ему.
Не впервые слышал Ваче имя царского зодчего. Деметре часто вспоминал его с похвалой. Но, конечно, имя златокузнеца Мамуки было для Ваче и дороже и ближе. Ведь Мамука — родной брат Павлиа и Цаго.
Громко, гулко ударил колокол. Тотчас со всех сторон послышался звон колоколов. Подзахмелевший Ваче сначала прислушивался к трезвону, но потом звон смешался для него с общим шумом (к тому же шумело в голове), и вот как ни в чем не бывало наш ахалдабинец продолжал шествовать посредине улицы.
Вдруг за поворотом раздалось цоканье лошадиных подков, и Ваче услышал над самой своей головой:
— Дорогу, дорогу, дорогу!
Конники резали толпу надвое, прижимали к домам. Толпа засасывала Ваче, и он теперь не мог уж выбирать сам, куда идти, его носило, как по волнам, бросало в разные стороны, наконец задвинуло в узкий переулок, и было в переулке посвободнее, чем на главной улице.
Люди карабкались на открытые плоские кровли. Ваче тоже подтянулся, уцепившись за карниз, и очутился на крыше. Протиснулся, раздвинул зевак, и оказалось, что он стоит как раз над главной улицей, над тем местом, по которому пять минут назад он так беспечно и славно шел.
Улица опустела. Проскакали всадники. Вскинув сверкающие трубы, пошли горнисты. За горнистами двинулось войско с развернутыми боевыми знаменами. Закованные в латы, в металлических шлемах, шли суровые воины, соединенные в полки.
Вслед за полками, с небольшим промежутком, вступило на улицу духовенство. Священники всех рангов шли, махая кадильницами и кропя направо-налево святой водой. Синеватый душистый дым поднимался до плоских кровель, до народа.
Наконец показался породистый белый жеребец, покрытый золототканой попоной. На нем сидела девушка ослепительной красоты в царской короне и в одеянии, усыпанном драгоценными камнями. Венценосная девушка — новая царица Грузии Русудан.
Ваче впервые увидел дочь великой Тамар. В разговорах ее сравнивали по красоте с матерью. Но Ваче подумал, что красивее и блистательнее быть нельзя. И при этом в лице и в стане венценосной девушки было что-то очень напоминающее ему Цаго, подумал Ваче, и воспоминание о Цаго снова разбередило боль.
Народ глядел на свою царицу. Каждый старался протиснуться вперед, задние напирали, становились на цыпочки и вытягивали шеи. Ваче тоже протискивался и вытягивал шею и вдруг увидел на противоположной стороне улицы знакомого осла, и Павлиа на осле, и Цаго рядышком с братом. Толпа притиснула их к стене мастерской с закрытыми ставнями. Цаго что есть силы упиралась руками, чтобы можно было дышать, и тоже не сводила глаз с царицы и с царской свиты.
Ваче видел, как один всадник, красиво и статно сидящий в седле, вдруг остановил коня, обернулся и сверху долго смотрел на Цаго. На мгновение скрестились, слились, потонули друг в друге их взгляды, но тут же девушка опустила глаза, а всадник тронул коня.
Но и тронув коня, он все еще смотрел назад, где осталась потупленная и покрасневшая Цаго. Девушка тоже, когда вся свита проехала мимо, поверх голов старалась разглядеть уехавшего рыцаря, тянулась на цыпочках, хотя ничего нельзя было разглядеть, потому что вслед за свитой хлынула на улицу праздничная толпа.
Когда людская толпа укатилась вдаль, Павлиа вздохнул с облегчением. Он обернулся к Цаго и что-то хотел сказать ей, но она как завороженная смотрела вдаль, где все уже было застлано пылью.
В это время Павлиа оказался в объятиях брата Мамуки. С закрытыми глазами, по силе и крепости, узнал бы Павлиа объятия златокузнеца.
Кузнец поднял грузного калеку и, как ребенка, понес к мастерской, отворил ставню, постучал в окно. Дверь растворилась и вновь закрылась. Вскоре Мамука снова вышел на улицу, на этот раз за Цаго. Голос брата заставил ее очнуться от наваждения. Нехотя пошла она с улицы в мастерскую. За ней закрылась дверь, закрылись и ставни.
Люди хлынули за царской свитой, и крыши опустели. Один Ваче остался стоять на плоской кровле. Он задумался, куда ему теперь идти, и неизвестно, что надумал бы, но тут на улице раздался конский топот. Скакал тот самый незнакомый рыцарь, который несколько минут назад загляделся на Цаго.
Незнакомец осадил коня как раз у того места, где стоял осел Павлиа, спешился, привязал коня рядом с ослом. Пеший он показался Ваче еще статнее, чем на коне. Незнакомец решительно постучал в дверь мастерской кузнеца Мамуки.
Цаго, войдя в мастерскую, не стала ни умываться, ни причесываться. Брат хотел расспросить ее о матери, о родне, но не успел раскрыть рта. Цаго первым делом, не дав никому опомниться от встречи, положила перед братом раскрытую книгу Торели. Мамука понимал толк в искусстве, поэтому разговоры о родных и знакомых сразу отошли в сторону. Кузнец, все более поражаясь, медленно перелистывал книгу.
— Какое прекрасное художество! Чья это книга и кто мог ее так удивительно разрисовать?
— Книга моя. Чья же еще она может быть. А разрисовал ее наш Ваче.
— Ваче Грдзелидзе?
— Да, сирота Грдзелидзе, ученик знаменитого Икалтоели.
— Не напрасно хвалил мне Деметре этого сироту, но все же такого я не предполагал.
— Правда, хорошо? Правда, тебе нравится, Мамука?
— Нравится… Да этой работе нет цены!
— Ну вот, если так, то обложи мне эту книгу кованым золотом. А когда ты меня представишь ко двору, я преподнесу ее царице Русудан.
— И правда, это будет подарок, достойный самой царицы. Но сегодня праздник, и мои мастера гуляют и веселятся.
— Ты сам, Мамука, ты сам. Кто же сумеет сделать лучше, чем мой брат Мамука!
— Хорошо, я сделаю сам, но потом, попозже. Нужно поговорить, отдохнуть. — Мамука обнял сестру за плечи и увел за занавес.
Павлиа уже лежал на мягкой тахте. Ему подали воды, он умылся и теперь, дожидаясь завтрака, твердил молитвы.
Мамука сам начал хлопотать, накрывая на стол, и как раз в это время в дверь постучали.
— Матэ, — крикнул Мамука прислужнику, — узнай, кто там стучит, да скажи, что меня нет дома.
Парень быстро вернулся.
— Какой-то большой вельможа. Говорит, что по спешному делу.
— А я тебе что наказал?
— Он не поверил, отстранил меня и вошел силой.
— Что забыл в моей мастерской большой вельможа? — с тревогой пробормотал златокузнец. Он приподнял занавеску и тут же опустил ее. — О, да это Турман Торели, наш придворный поэт!
Мамука приосанился, вышел из-за занавески, почтительно поклонился гостю, предложил кресло.
Торели уж заметил книгу на столе и теперь разглядывал каждую страницу.
Между тем Цаго из любопытства тоже чуть-чуть приподняла занавес. У нее закружилась голова, когда она увидела, что прекрасный рыцарь на коне, поразивший ее своим взглядом во время царского шествия, и был поэт Торели. Это его стихи она заучивала наизусть у себя, в полях и лесах Ахалдабы, его стихи читала молчаливым скалам и говорливым ручьям, но могла ли она представить, что сам Торели окажется еще прекраснее своих стихов?
— У меня к тебе просьба, Мамука, — говорил между тем Торели хозяину мастерской, — хочу поздравить Русудан с восшествием на престол.
— Но вы уже поздравили ее, вся Грузия поет сочиненные вами стихи хвалу молодой царице.
— Это так. Но хотелось бы подарить еще и другое. Какую-нибудь красивую вещь, образец искусства. Что-нибудь золотое, украшенное драгоценными камнями. Это ведь по вашей части, кузнец Мамука.
— К сожалению, вы опоздали. К этому дню все готовились заблаговременно. И все, что было у меня, достойное царицы и такого вельможи, как вы, все уже давно раскупили.
— Видишь ли, — осторожно вел свою линию придворный поэт, — я не гонюсь за дорогостоящей вещью. Да мне и не угнаться. Но что-нибудь связанное с искусством, книгу стихов, скажем, но только разрисованную хорошим художником… Такую вот, например.
Мамука давно понял, к чему клонится дело. И пока поэт говорил, подыскивал в уме, как бы повежливее отказать:
— Эта книга моего ахалдабского соседа. Он молодой художник и, вот видите, сам переписал и украсил.
— Большой мастер твой сосед, Мамука. Я и книгу Шота[1] не видел так мастерски разрисованной. Эти рисунки открывают мне самому мои стихи по-новому. Я хорошо бы заплатил художнику.
У Цаго, сидящей за занавеской, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Выйти бы, встать бы перед поэтом на колени, поднести книгу на вытянутых руках: «Эта книга давно твоя. Она мечта о тебе. Она твоя».
Мастер как мог оборонялся:
— Сожалею, но книга не принадлежит больше хозяину. Он подарил ее моей сестре. Дареное, как вы знаете, дарить нельзя, — сказал и поклонился, считая, что разговор окончен.
— Печально. — Поэт положил книгу на стол. — Так у тебя есть и сестра?
— Да, есть у меня сестра. Сегодня она приехала посмотреть на царицу.
— Не та ли красавица, что стояла здесь в белом платье около человека, сидящего на осле?
— Она и есть. А на осле сидел мой брат Павлиа. Он калека. Но зато очень просвещенный человек. Он ученый и книжник. Сам настоятель Гелатской академии пожелал познакомиться с моим братом. Ждем. Нынче или завтра приедет.
— О, я тоже с радостью познакомился бы и поговорил бы с таким человеком. Гости побудут у тебя, Мамука?
— Погостят.
— Ну, так встретимся. А теперь я пойду. Боюсь опоздать во дворец.
Во время всего разговора Торели косил одним взглядом за занавеску и заметил в конце концов, как дрогнул краешек. В это время с улицы донеслось тревожное ржание коня. Вельможа торопливо попрощался и вышел.
С другой стороны улицы, с кровли, Ваче все еще смотрел на дверь, где скрылись Цаго, ее брат и блистательный незнакомец. Торели пробыл в доме кузнеца несколько минут, но нетерпеливому наблюдателю это показалось долгим. Ваче не мог сдвинуться со своего случайного поста, однако и оставаться дольше было бы неприлично. На его счастье, конь вельможи оскорбился, как видно, соседством осла, потянулся, чтобы укусить. Но осел опередил гнедого и укусил его за выхоленную шею. Конь заржал. Это-то ржание и заставило Торели поспешить из мастерской кузнеца.
Когда конь и осел начали драку, у Ваче появился предлог сойти с кровли и подбежать к дверям мастерской, чтобы разнять животных. Но он не успел этого сделать. Хозяин коня торопливо вышел из мастерской Мамуки. Мамука подскочил к коню, подал гостю поводья и поддержал стремя. Гость начал было возражать против такой услуги, но Мамука упорно не выпускал стремя из рук.
Как только всадник тронул коня, Цаго тоже вышла на улицу. Она долго глядела вслед ускакавшему гостю. Цаго глядела вдаль, а между тем, в двух шагах от нее, на противоположной стороне улицы, на кровле, стоял Ваче, страстно желавший, чтобы девушка взглянула в его сторону хоть на мгновение. Но и мгновенного взгляда не выпало на долю Ваче. Мамука позвал сестру, и она ушла в дом.
Ваче постоял еще немного, разозленный и на Цаго, и на могущественного вельможу, и на самого себя. Никому он не нужен был здесь, в этом городе. Как видно, забыли о нем и там, в стенах мастерской.
Безродный, бедный, но талантливый юноша был самолюбив и горд. Он не хотел милости или подачки. Он верил, что один, без посторонней помощи, добьется успеха в жизни. Ваче сошел с кровли и зашагал вдоль по пустынной улице.
В эту ночь Мамука долго не ложился спать. Утром он должен был явиться к царице и представить свою сестру. У него был в запасе золотой переплет «Висрамиани», изготовленный по заказу одного вельможи. Рисунок, вычеканенный на обложке, вполне подходил и к любовным стихам Торели. Мамука немного укоротил обложку, подогнал ее под размер и так ловко переплел книгу придворного поэта, будто все было сделано специально для нее.
Цаго тоже долго не ложилась спать. Она смотрела, как работает мастер, и между тем рассказывала ему о деревенском житье-бытье. Но и когда легла, не могла уснуть. Она лежала с открытыми глазами и все старалась представить, каким будет для нее завтрашний день. Но, по правде говоря, ее волновало больше не то, как встретит ее царица, не то, как посмотрят на нее придворные дамы, но будет ли там поэт Торели, увидит ли Цаго своего рыцаря.
Между тем и Торели не спал в эти часы. На торжества в грузинскую столицу съехалось много иноземных гостей. Поздравить молодую царицу приехали царедворцы из Византии и Трапезунда, Иконии и Арзрума, Шамы и Хлата, Адарбадагана и Ширвана. Принцы, наследники императоров, султанов, царей, атабеков и меликов с дорогими дарами, в парадных одеждах явились ко двору прекрасной царицы. Иноземных высокопоставленных гостей сопровождали отборные из отборных игроки в мяч, лицедеи и поэты.
После того как Торели из мастерской приехал ко двору, он участвовал в двух самых трудных состязаниях. Сначала во время игры в мяч он обворожил всех ловкостью и удалью. Затем во время пира он принял вызов ширванского и адарбадаганского поэтов и поразил слушателей блеском мыслей и слова. Иноземцы думали, что возбуждение и вдохновение грузинского поэта исходят от красоты и обаяния молодой царицы. Но близкие Торели были удивлены: после смерти Лаши Георгия никто не видел поэта веселым, смеющимся. Никак не могли догадаться, отчего такая перемена.
Шел пир. Торели на этот раз начал быстро хмелеть. Пиршество продолжалось и за полночь, хотя царица удалилась в свои покои. Торели уговорил своего двоюродного брата и друга, именитого Шалву Ахалцихели, оставить стол и прогуляться на конях по ночному Тбилиси. Трезвый Шалва заметил во время прогулки, что Торели говорит одно, а думает о чем-то другом. Как бы само собой друзья оказались около мастерской Мамуки.
— Не зайти ли к златокузнецу? — осторожно предложил Торели.
— В такое время! Если так любишь золото, зайдешь к нему завтра днем.
Поехали дальше по берегу Куры. Обогнули Ортачальские сады, кружили по узким улочкам и каким-то образом вновь оказались перед дверьми Мамуки. Когда же и после третьей замысловатой петли по городу Торели придержал коня перед заветными дверьми, Шалва догадался, что это неспроста.
— Судя по тому, как упорно кружим мы около мастерской, у тебя там хранится большое сокровище.
Торели поспешил переменить разговор:
— Нет ничего лучше тбилисской ночи, ездил бы до утра.
— Ну… не видел ты Тавриза и Казвина. Там бывают ночи!
— Но разве может дышаться так легко в городе, покоренном силой оружия?
— Конечно, так свободно нам не пришлось бы разъезжать по чужому городу. Но и просто смотреть из лагеря на город, расстилающийся у твоих ног, на город, подчинившийся твоему мечу, твоей деснице… для воинов в этом много радости. Кстати, на днях мы собираемся в поход на Адарбадаган. Поедем с нами, отличная будет прогулка.
— Нет, брат, не могу. Есть у меня одно дело. Пока не решу его, никуда не уеду из Тбилиси.
— Как хочешь, а, право, зря.
Дома Торели напрасно вертелся в кровати с боку на бок.
«Неужели действительно так прекрасна сестра Мамуки? Может, мне показалось на первый взгляд, я ведь видел ее всего мгновение, но тогда почему же меня поразило ее лицо, меня, привыкшего к постоянному блеску и обаянию красивейших женщин Грузии и придворных дам? Но тогда почему же ее лицо поразило и художника, который украсил им каждую страницу моих стихов? Всюду это лицо, с чуть-чуть удлиненными глазами, с колдовской улыбкой, играющей на губах. Да нет, судьба, тут именно судьба».
Как и большинство поэтов, Торели писал стихи, не предназначая их никому. На кого не думали, кого не считали вдохновительницей, музой поэта! Поэтом же владел не образ определенной женщины, но смутная, светлая мечта.
И вот теперь Торели почувствовал, что мечта его ожила, приобрела зримые черты, воплотилась в девушку в белом платье. Каждому ли удается найти свою мечту? Торели, кажется, ее нашел. Но, может, лучше бы не находить? Неизвестно, какие преграды встанут на пути к этой юной красавице. Поэт не знал, что и девушка тоже не спит в этот час и что все ее мысли о нем, о придворном поэте Торели.
Ваче, сойдя с кровли, шел, сам не зная куда. Все кипело у него внутри. Мысли, как в бреду, перескакивали с одного на другое, а ноги между тем несли его вдаль. Очнулся он у Сиони. Дверь храма была открыта, и юноша осторожно заглянул внутрь.
В храме горело множество свечей и лампад, от иконостаса изливалось ослепительное сияние. Стены, своды, колонны и самый купол были сплошь расписаны.
Ваче шагнул в храм. Он глядел по сторонам и вверх, не зная, на чем остановить взгляд, с какой картины начать.
Но, взглянув вниз, под ноги, он поразился еще больше. Под ногами, подобно драгоценному ковру, расстилалась цветная мозаика. Все цвело красно-желтыми цветами. Надтреснутые гранаты показывали яркие сочные зерна; подобно радугам, переливались павлиньи хвосты; из зеленых ветвей выглядывали кроткие голуби.
Ваче дотронулся рукой до пола, но ладонь ощутила не бархатную кожицу гранатов, не шелковистость павлиньего оперения, но холод камня. Трудно проснуться от очарования, что это всего лишь камень, а не живой цветущий сад, не покрытый яркими цветами райский луг и что Ваче сам не ребенок, пришедший собирать цветы.
Ваче опустился на колени и потихоньку стал передвигаться по полу, разглядывая и восхищаясь. То совсем низко наклоняясь, он разглядывал уложенные цветные камешки, то глядел отстранившись и все не мог насладиться. Потом он снова посмотрел вверх. Оказывается, своды купола тоже были украшены мозаикой, но более нежных оттенков. Зеленые, голубые и желтые линии камешков опоясывали своды купола.
Ломило шею от глядения вверх, но Ваче не мог оторваться от картин на сюжеты Ветхого и Нового заветов. И вот его глаза остановились на святой Нине. Святая была изображена преклонившей колена у ежевичных кустов. Руки ее молитвенно воздеты к небу. Ваче вспомнил почему-то свою ласковую мать, овдовевшую в молодости и всю жизнь потратившую на то, чтобы вырастить и воспитать его, Ваче. Мать вспоминалась ему постоянно молящейся. О чем могла молиться мать, если не о счастье своего единственного сына?
Ему сделалось жалко свою мать, оставленную им теперь в одиночестве. Слезы навернулись на глаза Ваче, он почувствовал, что сейчас расплачется, и поскорее перевел глаза со святой Нины на другую стену. Но в это время на плече послышалось прикосновение чьей-то руки. Монах склонился над Ваче и сказал:
— Уже ночь. В храме никого нет, кроме тебя.
Выходя из храма, Ваче еще раз обернулся и прямо перед собой на широкой колонне увидел лик Христа. Спаситель на ослике, под ликование толпы, въезжал в Иерусалим.
При виде осла мысли Ваче тотчас возвратились к Павлиа и Цаго. Отвернувшись от храма, он зашагал по ночной улице.
Между тем идти ему было некуда. В целом городе у него не было ни одного знакомого дома, кроме мастерской Мамуки. Явиться же к златокузнецу было бы горше смерти. Постепенно юноша добрел до окраины города. Базары, мастерские, лавки — все было закрыто. Ни из одного окна, ни из одной щели не проглядывало огня. Ни одного прохожего не попадалось навстречу Ваче.
Внезапно за поворотом улицы послышался приглушенный стук молотков. Ваче пошел на стук. Кузница оказалась на запоре. Однако, взглянув в дверную щель, Ваче увидел в красноватых бликах огня кузнецов и молотобойцев с закатанными рукавами. Кузнецы ковали мечи. Дверь приоткрылась, и разгоряченный работой кузнец вышел на воздух освежиться. Он поднял к губам глиняный кувшин с водой и в это время разглядел в темноте человека.
— Ты что тут делаешь? Может, ищешь работы?
Ваче кивнул.
— Тогда заходи.
Главный кузнец оглядел Ваче с головы до ног.
— Будешь работать?
Ваче кивнул снова.
— Становись сюда, вот тебе молот, помогай.
Кузнецы обливались потом. Вскоре и Ваче почувствовал, что рубашка приклеилась к спине. Немного привыкнув и осмелев, он спросил у соседа:
— Почему работаем ночью?
— Готовится поход в южные земли. В городе сейчас полно иноземных гостей. Среди них есть и лазутчики. Вот почему все кузнецы в Тбилиси работают по ночам, а кузницы держат на запоре.
Мамука и Цаго пришли в царский дворец. До того, как ступить на дворцовые лестницы, девушка была бледна от волнения, сердце ее колотилось сильно и часто. Но, как ни странно, все волнение Цаго прошло, стоило только войти в зал и смешаться со всеми, находившимися в нем. Цаго держала себя так, как будто выросла при дворе. Конечно, во дворце было много всего, что могло бы удивить девушку из Ахалдабы. Может быть, Цаго и удивлялась, но она настолько сумела взять себя в руки, что никто бы не мог заметить ее удивления.
Зато сама Цаго тотчас заметила, что ее появление в зале привлекло общее внимание. Люди перешептывались друг с другом, показывали на Цаго глазами. Цаго только немного покраснела от такого всеобщего внимания, но в общем-то все приняла как должное, как будто так и должно быть, чтобы все на нее смотрели с восторгом, чтобы все восхищались ею, подпадая под власть ее красоты.
Царица Русудан восседала на троне. И по бокам трона, и за ним стояли визири и вельможи, кому где положено стоять по чину и дворцовому распорядку.
Мамука взял сестру за руку, и они пошли вслед за людьми, идущими к трону представляться. Цаго увидела Торели. Это на какое-то время смутило ее, и она почувствовала, что теряет самообладание. Торели едва заметно склонил голову, приветствуя избранницу своего сердца, потом протиснулся к Шалве, стоящему за троном царицы, и что-то шепнул ему, показывая на брата и сестру, уже подошедших к подножию трона.
Мамука брякнулся на колени перед царицей, и Цаго тоже преклонила колени. Царица, увидев девушку, улыбнулась. Она как бы даже удивилась, увидев после важных и пожилых вельмож юное создание, к тому же очаровательное, но тут же, придав своему лицу выражение, достойное царицы, милостиво поглядела на распростертых у ее ног брата и сестру.
Мамука осмелился поднять голову и стал просить царицу прощения за ничтожность и недостойность подарка, в то время как Цаго протянула книжечку стихов Торели.
Царица взяла книгу и принялась листать. Мамука и не пошевелился. Девушка же поднялась на ноги и стояла теперь, опустив голову. Она чувствовала, что в эту минуту все, кто только есть в зале, смотрят на нее, кто с удивлением, кто с откровенным восторгом. Сама Русудан приглядывалась к девушке, может быть, больше всех других.
Но Цаго не смущали все эти взгляды, потому что она чувствовала на себе еще и взгляд Торели. Этот взгляд значил для нее очень много, и думала она только о нем одном.
— Хорошая у тебя сестра, мастер, — произнесла наконец царица.
По-человечески Русудан хотелось бы сейчас уединиться с юной девушкой, порезвиться с ней, развлечься. Но она сидела на троне. Поэтому она сдержанно протянула руку Цаго и пригласила:
— Сядь у моих ног.
Приближенные подвинулись, и у ног царицы нашлось местечко для неизвестной девушки из деревни.
— Как зовут твою сестру, мастер?
— Цаго зовем ее, быть нам пылью, попираемой твоими ногами, царица!
— Если Цаго не замужем, пусть останется у меня, при дворе.
— Недостойны мы такой чести, царица! — Привставший было Мамука снова упал на ковер перед троном.
Теперь царица снова взглянула на книгу, преподнесенную ей. Разглядела и переплет, полистала страницы, вглядываясь в каждый рисунок.
— А где же наш поэт Торели?
Никто не успел еще повернуть головы, чтобы оглядеться, а Торели уж стоял на коленях перед троном.
— Я здесь, великая царица, повелевай!
— Гляди, Турман, книга твоих стихов. Но с каким искусством украшена! Чье это мастерство, кто художник?
— Переплет чеканил мой брат, а саму книгу разрисовал молодой художник — наш сосед, — сообщила Цаго.
— Этот сосед на каждой странице нарисовал тебя.
Цаго покраснела и склонила головку.
— Талантливый мастер твой сосед. Он достоин быть при нашем дворе.
Только теперь Цаго вспомнила о друге юности, который остался там, в прекрасной Ахалдабе, остался вместе с детством Цаго, вместе со всем, к чему она так привыкла, с чем так сроднилась.
Павлиа, как ребенок, обрадовался рассказанным новостям.
— Легкой ногой ступила ты на тбилисскую землю, Цаго. Может, и мне посчастливится, и я увижусь с настоятелем академии.
Калека обнял сестру, они начали вслух мечтать о будущем, благодаря бога, благословляя судьбу и превознося милостивую царицу.
Как только сели обедать, слуга доложил:
— Пожаловал вельможа со свитой, спрашивает хозяина мастерской.
Мамука пошел встречать заказчика. Навстречу ему в мастерскую вошел Шалва Ахалцихели. Мастер растерялся, увидев под своим кровом царедворца и героя, о котором ходили легенды по всей Грузии. Но было известно также, что легендарный полководец ведет очень скромный образ жизни, чужд всякой роскоши. Кому об этом знать, если не златокузнецам! Не баловал их своими заказами Шалва Ахалцихели! Тем более удивил его приход кузнеца Мамуку, тем более мастер был польщен, тем подобострастнее он приветствовал высокого гостя. Шалва начал было издалека:
— Ты, мастер, оказывается, владеешь одним драгоценным камнем.
— О каком камне изволит говорить великий визирь?
— О драгоценнейшем камне Грузинского царства я говорю… — Дальше у воина не хватило духу на аллегории, и он пошел в лобовую атаку: — Я пришел сватать твою сестру.
Шалва Ахалцихели давно женат, у него взрослый сын, как же может известный деятель государства при таких обстоятельствах просить руки юной девушки, мелькнуло в голове у Мамуки. Но гость продолжал:
— Не думайте, я пришел не от себя, а от своего двоюродного брата Торели. Вчера он был здесь, в мастерской, но сам не посмел сказать ни слова. Теперь вот послал меня. Итак, соображай. Турман Торели решил жениться на твоей сестре. Он хороший жених, такому нельзя отказать. Если только будет твое согласие, как старшего брата, а также согласие самой невесты, на днях мы их помолвим, и делу конец. Да ты, я вижу, задумался. О чем думать? Счастье само пришло к твоему порогу. Нужно решать, и как можно быстрее.
— Зачем спешить, великий визирь? Я ведь должен поговорить с сестрой. Кроме того, вы забыли, что у нас есть мать. Если не будет ее благословения…
— Жениху не терпится, мастер. Но, правду сказать, еще больше жениха спешу я сам. На днях я отправляюсь в далекий поход, а у Турмана нет более близкого человека, чем я. Меня он просит быть своим дружкой.
— Но если бы даже все согласились, что успеешь за два-три дня? Мы тоже люди, великий визирь, и нам к свадьбе нужно приготовиться, как подобает людям, как велит грузинский обычай.
— Ну, это дело десятое. Главное, поговори с сестрой и пришли мне ее ответ.
С этими словами Ахалцихели вышел, твердо убежденный, что миссия его выполнена если не очень дипломатично, то успешно.
После ухода столь необычного свата, в скромной мастерской начался переполох. Мамука, конечно, слово в слово рассказал все и сестре и брату. Цаго будто лишилась дара речи. Она не могла ни засмеяться, ни заплакать, хотя ей хотелось, может быть, сразу и плакать и смеяться.
Павлиа затрепыхал на своем ложе, словно некие крылья пытались вознести его вверх, поднять на ноги, но тяжелое рыхлое тело не подчинилось этому порыву. Он ерзал на месте, беспорядочно махал руками и бил в ладоши, как младенец, увидевший яркую игрушку.
Еще не кончил Мамука рассказывать про сватовство, как в мастерскую ввалились копьеносцы. Десятский выступил на шаг вперед и сказал:
— По приказу царицы Русудан ты, златокузнец Мамука, должен сопровождать нас в Ахалдабу, где нам поручено отыскать вашего соседа живописца. Этого живописца мы обязаны доставить ко двору. Собирайся.
Мамуке и так и сяк нужно было ехать в Ахалдабу советоваться с матерью насчет замужества Цаго. Да и приказ есть приказ. Он попрощался с родными и вышел в сопровождении копьеносцев.
Вот сколько событий за один день. И все же они не кончились. Еще один гость переступил в этот день порог мастерской Мамуки. Это был настоятель Гелатской академии.
Цаго, оставшись за хозяйку, захлопотала, накрывая на стол, но почтенный ученый остановил ее жестом руки, отказался от угощения. Ему нужен был Павлиа и беседа с ним, а не праздное препровождение времени за столом. Павлиа ловил каждое его слово.
— Книга твоя доставила мне премного удовольствия, — начал настоятель беседу с ахалдабским ученым. — Ты превосходно изучил все наши земли, и много свежих, достойных внимания мыслей высказано тобой. Особенно важна та часть рассуждений, где ты пытаешься заглянуть в будущее нашего народа, где ты призадумываешься о его дальнейшей судьбе. Наша академия и вообще все грузинские ученые, философы и риторы говорят теперь, что Грузия — это новый Рим, что она должна подняться на смену одряхлевшей Византии.
Да объединим под своими знаменами и Восток и Запад и, осеняемые крестом и самим именем Христа, сокрушим неверных, которые окружают нас подобно морю со всех сторон!
Эта мысль живет и в твоей книге. Драгоценно и то, что ты ратуешь за приумножение рода грузинского. Мы ведь одни во всем огромном мире. У каждого народа есть близкие или дальние родственники по крови, по языку. Но мы — без родни. Кроме нас, никто не говорит по-грузински или хотя бы на родственном языке.
Как будто в испанской Иберии есть племена, которые нам сродни. Но никто из грузин не добирался до тех мест, как и никто из них не посетил нас.
Да, забота о приумножении грузинского племени должна быть первой заботой на все далекие времена, иначе мы не сможем не только осилить окружающих нас турок и персов, но и противостоять им.
Не могу я согласиться только с пределами Грузинского царства, которые намечаешь ты. Ты хочешь, чтобы на севере и западе нас ограничивали Черное море и Кавкасиони, с востока Каспийское море и на юге, подобная Кавкасиони, горная гряда. Но разве Цезарь и Александр Македонский определяли заранее границы своих владений? Они расширяли свои земли во все стороны, не думая о естественных преградах вроде морей или гор.
— Да, настоятель, но у разных народов разные пути к усилению своего могущества в будущем. Мы, грузины, как правильно вы изволили подчеркнуть, — одни. Со всех сторон нас окружают почитатели Магомета. Нас горстка, они же бесчисленны, как морской песок. Почти столетие Грузия отдыхает от их господства. Но мы отдыхаем только до тех пор, пока они ссорятся и воюют между собой. Если же у них появится умный и сильный вождь, мы не сможем остановить их, и они погребут нас под собой, как пески пустыни, сдвигаясь с места и перемещаясь, погребают розовый куст или небольшой цветущий оазис.
Страны Ислама велики. Кроме того, меч может на время осилить, покорить, но не объединить. Проповедью Христовой веры мы должны смягчить, облагородить и просветить соседние племена. Тогда они сроднятся с нами если не по крови, то по языку, по вере. Многие горские племена уже принимают христианство и обращаются в наших союзников. Мы должны просветить ширванцев, мы должны укрепить дружбу с армянами. Если бы Кавказ от Черного до Каспийского моря был объединен одной верой и осенялся одной короной, то и наш народ был бы непобедим.
— Римляне, покоряя народы, не навязывали им свои религиозные представления. Идолов какого-нибудь покоренного народа они ставили в Риме рядом со своими Юнонами и Юпитерами.
— Рим был могуч. Когда наш меч станет таким же победоносным, как римский, тогда, может быть, разноверье соседей не будет для нас опасным. Но рано заботиться о проявлении и распространении своего могущества на соседние страны, если у себя дома мы никак не можем объединиться и собраться в единую всегрузинскую силу.
— Речи твои разумны. Я был бы рад продолжить нашу беседу у нас, в Гелати. Но хотелось бы узнать, — добавил настоятель, уже вставая, — о чем еще собираешься написать?
— Влечет летописное дело.
— Добро, сын мой. Я и академия наша окажем посильную помощь. Через четыре дня я отбываю в Гелати. Будь же готов и ты отправиться вместе со мной.
Мамука подвел копьеносцев к дому Ваче Грдзелидзе. Мать Ваче, увидев вооруженную стражу, так испугалась — не случилось ли несчастье с сыном, что не могла отворить ворот. Мамука соскочил с коня, прошел во двор дома, обнял соседку. Вдова пришла в себя, успокоилась, пригласила Мамуку в дом.
— Вы испугались, тетя, а надо бы радоваться. Ваче приглашен ко двору, и мы приехали за ним по приказу царицы.
— Какое дело нашлось для Ваче при дворе грузинской царицы?
— Видишь ли, получилось так, что Цаго преподнесла царице книгу, разрисованную Ваче. Книга так понравилась Русудан, что она приказала найти художника.
— Но разве Ваче не вместе с Цаго?
— С Цаго? Почему он должен быть вместе с ней?
— Ну, а как же, третий день его нет в Ахалдабе, он ушел и не сказался даже матери. Соседские ребята говорят, что он ушел вслед за Цаго и Павлиа по Тбилисской дороге.
— Но Цаго и Павлиа приехали одни! Вот Цаго даже написала ему письмо, чтобы он приезжал скорее.
— Так, значит, какое-нибудь несчастье! Горе мне, какое-то несчастье приключилось с Ваче!
— Не горюй, мы его отыщем и на дне моря. Приказ царицы мы обязаны выполнять, успокойся.
Мамука сел на коня и повел копьеносцев на поиски потерявшегося живописца.
В то время как Ваче искали в Ахалдабе, он преспокойно знакомился с храмами и дворцами столицы. Часами простаивал он перед замечательными произведениями живописи и архитектуры. Уходил из храма или дворца, когда стража и священники выдворяли его чуть ли не силой. Ночью он работал в кузнице, утром умывался и, поев, ложился спать. Выспавшись, бродил по городу. Удалось разузнать, что Деметре Икалтоели теперь в Хлате, расписывает храм для царицы Тамты. Оказалось, что караваны в Хлат ходят часто. Дело за тем, чтобы собрать денег на дорогу. Все чаще Ваче стал думать о длинном, но заманчивом пути до Хлата.
Однажды он случайно услышал, что в свите царицы появилась какая-то девушка, затмившая красотой саму царицу. Смутное беспокойство на мгновение коснулось сердца Ваче после этих слов, но больше ничего не было сказано о новой придворной, и скоро Ваче забыл о случайно услышанной новости.
Ночевал он обыкновенно на окраине Тбилиси, недалеко от кузницы. Но однажды было какое-то такое настроение, что после работы Ваче не лег спать, а сразу с утра пошел бродить по столице.
И ночью во время работы иногда вдруг все валилось из рук, молоток не попадал по тому месту, куда хотел ударить, иногда сам собой опускался в руках кузнечный молот, будто руки ослабли и перестали слушаться. И теперь, во время прогулки по городу, Ваче было не по себе. Какое-то предчувствие томило его. Сам не зная зачем, он брел к Сионскому храму.
Постепенно стал нарастать, усиливаться звон колоколов. Он плыл от Сиони навстречу нашему печальному Ваче. Народ между тем выходил из домов, многие выбегали в поспешности. Все стремились к Сиони. Вдруг зазвучала макрули — ритуальная свадебная песня. Значит, кого-то венчают, и народ бежит поглядеть на жениха с невестой, подумал Ваче и тоже ускорил шаг.
Навстречу по улице катилась шумная ватага детей. Должно быть, сейчас появится и само свадебное шествие. Пришлось остановиться в сторонке, прижавшись к стене, среди таких же любопытных зевак. Ваче не нужно было тянуться на цыпочках, хорошо было видно и поверх голов.
В толпе обсуждалось происходящее:
— Говорят, очень уж хороша молодая Торели.
— В целом царстве нет ей равных по красоте. Она затмевает даже царицу Русудан.
— О ком идет речь? — робко спросил Ваче у соседа.
— Разве ты не знаешь? Придворный поэт Турман Торели женится на самой красивой девушке в стране. Теперь они обвенчались, идут из Сиони.
Свадебный кортеж в это время действительно показался из-за поворота. В толпе узнавали шествующих, называли их имена:
— Смотрите, Шалва Ахалцихели!
— Да, а вон Иванэ Ахалцихели рядом с ним.
— Ну как же, они ведь двоюродные братья жениха.
— А вот и жених.
— Правду говорили про невесту.
— Ну-ка я погляжу.
Головы тянулись вверх одна возле другой, каждый старался приподняться повыше, чтобы взглянуть на шествие. Ваче тоже увидел и жениха и невесту. Но больше он уж не видел ничего, в глазах потемнело, ноги странно обмякли, и все повернулось наоборот — небо туда, где земля и шествие, а шествие на место неба. Потом сквозь темноту и сон послышались голоса:
— Как будто очнулся.
— Веки дрогнули, сейчас откроет глаза.
Сердобольные люди прыскали на Ваче водой и подставляли под нос какое-то пахучее лекарство.
— Наверно, это от голода. Видишь, какой он худой.
— Наверно, от нужды.
— Пойду принесу ему вина и хлеба.
Ваче действительно открыл глаза и даже сел на тахте. Оказывается, его перенесли в тихую прохладную комнату в торговых рядах. На еду не хотелось и смотреть. Отодвинув тарелку, поднялся на ноги.
— Отдохни еще, поешь и полежи, — говорили ему. — Где ты живешь, мы проводим тебя до дому.
Но Ваче сердечно поблагодарил добрых людей и вышел на улицу. Он не знал, куда ему идти, но пришел почему-то к Куре. Только увидев накатывающиеся одна на другую тяжелые волны бурной реки, Ваче догадался, зачем он сюда пришел. Голова все еще кружилась. Может быть, теперь она кружилась от высоты, потому что Ваче стоял на мосту. Он глядел вниз на текучую воду. В глазах пестрило, волны перепутывались, разбегались, мерцали, и сквозь них, там, глубоко внизу, прорисовывался образ все той же Цаго, юной девушки из Ахалдабы, подружки детства, жены блистательного вельможи.
Проклятая книга Торели! Разрисовал. Вложил душу. Выходит, что приготовил приданое для Цаго. Наверно, счастливый муж положит эту книгу около супружеского ложа и будет самодовольно листать ее и читать вслух прильнувшей и обвившей его руками жене. От счастья и ласки Цаго смежит глаза и даже не взглянет на рисунки, и даже не вспомнит бедного влюбленного юношу, который ни в мечтах, ни во сне не мог бы представить себе такого счастья, а оно ни с того ни с сего, запросто досталось Торели.
Да и мог ли Ваче мечтать? Что у него есть — богатство, имя, положение при дворе? Неотесанный деревенский парень, он вырос в нужде и сиротстве, и никто не мог бы понять это лучше, чем Цаго, потому что и сама она сирота, и сама росла в такой же нужде. Но, дочь азнаури, она, конечно, мечтала и о богатстве и о блеске двора, и, конечно, эта ее мечта никаким образом не могла связываться с Ваче, с таким же бедняком, как она сама.
А если это так, если Ваче не мог и теперь уж не сможет никогда даже мечтать о милой Цаго, какой же смысл в том, что жизнь будет продолжаться и дальше? Зачем ночами бить молотом по железу в раскаленной кузнице? Зачем ему все искусства, и свое и чужое, зачем ему далекий берег успеха, если, доплывя до него, он не увидит там милой и желанной Цаго? Там тоже пусто, зачем же туда стремиться, пробиваясь сквозь все лишения жизни?
Ваче зажмурился, оперся о перила моста, чтобы перекинуть через них свое тело, и вдруг услышал издали крик о помощи. Он открыл глаза и увидел, что река несет барахтающегося, кричащего мальчика. Волны то перекатывались через ребенка, накрывая его с головой, то выносили кверху, то поворачивали на одном месте, как щепку. По берегу реки с воплями бежали женщины, они тоже звали на помощь.
Ваче прыгнул. Водоворот закрутил его, потянул вниз, но юноша рванулся, начал грести, рассек встречную волну и, борясь с течением, поплыл. Впрочем, плыть далеко было не нужно. Кура сама принесла к нему обмякшего, переставшего барахтаться мальчика. Ваче действовал бессознательно, он сильно оттолкнул ребенка к берегу, чтобы вышибить его из главной речной струи, схватил за волосы, приподнял голову над водой. В мире не было ничего, кроме несущейся ледяной воды, ребенка и стремления прибиться к берегу. Только ощутив ногами дно, Ваче как бы очнулся, и ему показалось, что на берегу собрался весь город. Женщина с протянутыми вперед руками пошла навстречу, словно не замечая реки, и вошла по колени в воду. Другие тоже хлынули с берега в Куру. Ребенка сначала потрясли вверх ногами, потом начали растирать, бить по щекам, пока не привели в чувство. Растолкав сгрудившихся людей, над ребенком склонился отец. Ребенок открыл глаза, узнал родителей и заплакал. Отец бросился на землю, обнял ноги Ваче, так что юноша насилу оторвал его и насилу поднял. Тогда отец стал обнимать и целовать Ваче, словно сам Ваче был его только что спасенным сыном.
Отец спасенного оказался купцом, и не просто купцом, но большим человеком, приближенным ко двору, едва ли не богатейшим человеком в Грузии. Звали его Шио.
Жизнь Шио прошла в вечных странствиях с караванами из города в город, из государства в государство. Поэтому женился он поздно. Тем более дорог ему был его единственный сын. Велико было бы горе купца, если бы единственный ребенок, единственный наследник торгового дела и богатства, утонул в Куре. Велика оказалась его радость, когда он увидел мальчика спасенным, пришедшим в сознание, живым. Всех, кто оказался на берегу, Шио пригласил в дом, приказал накрыть столы.
Ваче не ел, не говорил, не смеялся, как все на радостях. Он только пил, и пил много.
— Чем же тебе услужить? — говорил купец. — Я позвал бы теперь за стол именитейших людей столицы, вельмож, царедворцев, и они пришли бы, чтобы познакомиться с тобой. Но сейчас свадьба у придворного поэта, и все они там.
Купец, желая угодить, еще больше растравил сердце Ваче. Юноша резко поднялся из-за стола. Но хозяин не отпускал дорогого гостя, он повел его бесконечными закоулками в потайные подвалы, чтобы показать свои сокровища.
Груды золота, серебра, драгоценных камней, художественных изделий из серебра и золота ослепили бы кого угодно. Но что теперь были для Ваче золото или драгоценные камни?
— Бери сколько хочешь, — говорил между тем купец, — бери, не стесняйся, я от чистого сердца. Золоту и серебру я не знаю счета, сын же у меня один. Он один дороже мне всего этого богатства, и ты мне вернул его с того света. Поэтому бери что хочешь и сколько хочешь.
Но Ваче махнул рукой, отвернулся от сокровищ купца.
— Не только моих богатств, но и стариковской жизни моей мало, чтобы отблагодарить тебя. Но ты ничего не хочешь, что с тобой? Скажи, придумай, что для тебя сделать, и я для тебя сделаю все!
Купец чуть не плакал от досады, что не может ничем отблагодарить этого странного молчаливого юношу.
— Хочешь, стану твоим рабом, твоим слугой, буду выполнять каждое твое желание!
— Да нет, — заговорил наконец молчальник, — если уж на то пошло, моя просьба тебя не затруднит. Не знаешь ли ты каравана, уходящего в Хлат? Я хочу уехать туда. Пусть караван возьмет меня с собой.
— Бог мой! Да я сам только что вернулся из Хлата. Через два дня мои караванщики отправляются в обратный путь. Они доставят тебя так, что ни одна пылинка не сядет на твою одежду, ветерок не прикоснется к тебе. У меня в Хлате много друзей, все это большие, именитые люди. Да что! Я напишу письмо к самой царице Тамте. Она уважит меня, и ты будешь устроен при дворе… Но почему ты надумал уехать в такую даль?
— Там работает мой учитель Деметре Икалтоели. Он давно уж зовет меня к себе.
— Икалтоели! Я прекрасно его знаю. Да я и теперь встречался с ним, будучи в Хлате. Он расписывает храм для православной царицы Тамты. Со злостью глядят магометане на христианскую церковь, возведенную рядом с мечетью и двором мелика. Злятся, но ничего не могут сделать: любят Тамту и побаиваются нас, грузин.
Через два дня Шио и вся его семья и вся родня дружно проводили в Хлат юношу, принесшего им столь большое счастье и столь несчастного в собственной своей судьбе.
В Гелати и Тбилиси, в Аниси и Мцхету съезжались византийские, армянские и грузинские философы. Они вели диспуты, дабы совместными усилиями приблизиться к истине. Писались новые книги. Другие книги переводились с иноземных языков.
Но от всего этого был далек придворный поэт Торели. Он жил теперь как на необитаемом острове вдвоем со своей Цаго. Казалось, они забыли обо всем и обо всех, ничего не хотели знать, никого не хотели видеть. Съездили, правда, сначала в Тори, в родные места Торели, потом побывали в Ахалдабе, погостили у матери Цаго, а потом снова возвратились в свой уютный дом над Курой.
Цаго душой была совсем еще девочка, она радовалась, как ребенок, щебетала целыми днями, и под это щебетанье умудренный муж Турман Торели забывал и горести прошедших лет, и заботы о будущем, и долг перед царицей и перед народом. Турман Торели оказался на седьмом небе. Исчезло все, кроме радостей и утех любви. Он купил домик с садом. Домик наполовину нависал над Курой. Выйдя на балкон, можно было почувствовать себя как на корабле. Глядя на волны Куры, легко было отдаваться мечтаниям, уносящим вдаль.
В государстве происходили важные события. Царица Русудан, с согласия дарбази, выбрала себе в мужья сына арзрумского султана Тогрулшаха Могас-эд-Дина. Ослепленный красотой царицы, сын султана тотчас отрекся от магометанской веры и был крещен. Впрочем, эти условия поставил ему грузинский дарбази.
Братья Ахалцихели, Шалва и Иванэ, отправились в поход на южные земли. В царстве строились дороги, храмы, дворцы, больницы, богадельни, проводились каналы.
Если и были у Торели минуты отрезвления, то в эти минуты он думал лишь о том, неужели может кончиться такое счастье, неужели жизнь оборвет его каким-нибудь ужасным неожиданным бедствием.
Царица Русудан лишь временами жила в Тбилиси. Она тоже переживала медовый месяц и вместе с молодым мужем уезжала из столичной резиденции. Поэтому служба при дворе почти не беспокоила новую приближенную царицы. Но, правду говоря, Цаго манил к себе блеск двора, где постоянно пребывали то иноземные цари, то принцы, влиятельные вельможи, рыцари и философы, риторы и поэты. Цаго и сама была не последним украшением двора. Ее появление всегда встречалось скрытым восторгом. Долгие взгляды провожали ее. Она чувствовала на себе ласку одних взглядов, бескорыстный восторг других, затаенную зависть третьих. И тогда она старалась казаться еще стройнее и красивее.
Желание Ваче исполнилось, он прибыл в Хлат. Его подхватила, завертела и понесла волна иной, не похожей на прежнюю, жизни. Караван-баши, благодаря покровительству богатого купца, тотчас представил Ваче царице Тамте. Царица восседала на высоком троне из чистого золота, прекрасная, самоуверенная, гордая, привыкшая повелевать. По одному движению ее бровей сгибались до земли царедворцы Хлата. Каждый старался заслужить ее милость. Сам хлатский мелик, супруг Тамты, занимался лишь пирами и охотой, во дворце бывал очень редко, так что дочь Иванэ Мхаргрдзели Тамта была настоящей правительницей этого вассального для Грузии государства.
Годы тронули красоту царицы, но это могли бы заметить лишь те, кто видел ее в расцвете молодости. Ваче не видел раньше царицы, и теперь красота венценосицы поразила его настолько, что он смутился. Он почувствовал себя как бы слишком приблизившимся к некоему высокому и яркому огню, невольно отстранил голову и отступил шаг назад.
— Приблизься, — приказала царица. — Что в Грузии, мир? Сядь поближе и расскажи.
Юноша, смутившись еще больше, присел на стул, указанный царицей. Но очень скоро он почувствовал, что от его смущения и робости не остается никакого следа. Тогда он понял, что сила царицы Тамты не только в ее красоте, но в уме и сердечности.
Деметре Икалтоели обрадовался Ваче, как родному.
— Я знал, что, блудный сын, ты вернешься на путь, указанный мной. Кто хоть раз побывал в любовниках музы, тот никогда от нее не убежит. Это я сосватал тебя с музой, я теперь для тебя второй отец.
Деметре показал Ваче дворцовую церковь, которую предстояло расписать. Похожая на Джвари, она сверкала среди разноцветных, как пестрые ковры, мечетей подобно строгому драгоценному камню. На красноватой облицовке, словно девичьи косы, змеилась вязь грузинского орнамента. Четырежды она переплеталась, образуя крест.
Внутри весь храм в лесах. К росписи только что приступили. Не откладывая дела, Деметре рассказал Ваче, где что будет, и тут же отвел ему целую стену храма.
Ваче набросился на работу, как набрасывается на еду изголодавшийся человек. Да что еда! Он работал в каком-то слепом угаре, в запое, подобно горькому пьянице, когда тот дорывается наконец до вина и ни о чем другом не думает и думать не хочет и все радости и горести его от чарки до чарки. Это был пир труда, самозабвение, разгул, вакханалия. Икалтоели и все мастера подолгу стояли, изумленные и тем, как работает Ваче, и тем, что возникает под его кистью. Они поняли, что молодой художник уходит в такие высоты совершенства, которые для них уже невозможны.
Икалтоели работал без устали. На него тоже находили часы и дни исступленного, неистового вдохновения. Тогда он сутками не выходил из храма, не отпускал и помощников. Но как только он замечал, что вдохновение слабеет, покидает его (или, может, брала свое усталость), бросал кисти, и жизнь вылетала из колеи.
Денег у него было много, все его уважали и любили. Сам он отнюдь не чурался ни одной из земных услад. Сладко попить и поесть, забыться в объятиях персиянки или турчанки, и все это так, чтобы вино лилось рекой, чтоб не смолкали заздравные речи и звон чаш, чтобы день перепутывался с ночью, — вот образ жизни Икалтоели в те дни, когда в руках не держал он своей знаменитой и вдохновенной кисти.
Ваче, чтобы полнее забыть свое несчастье, тоже с головой бухнулся в эту жизнь и ни на шаг не отставал от учителя. Ночью, опьяненному вином и ласками очередной красавицы, ему казалось, что в этом-то и состоит человеческое счастье. И кого и зачем искать, если рядом действительно красавица, юная, сильная, жадная до его мужской неизбывной силы. Но утром он приходил в себя, на душе становилось пусто, вечерней оргии не хотелось вспоминать, и только ненависть к самому себе жгла сердце и мысли. Вновь вставала в памяти Цаго, вновь обжигала сердце злая обида, и вновь он искал забвения либо в работе, либо в пирах.
Иногда среди пира на Деметре находила задумчивость и как будто тоска. Видимо, пиры начали приедаться и ему. Тогда он начинал вспоминать свой дом и тихо говорил:
— Нет, Ваче, плохое у нас с тобой ремесло. Что это за жизнь, если я целыми годами не бываю дома, не вижу моей единственной дочери. Ведь с тех пор, как умерла жена, я и отец и мать ей. О, если бы теперь же, сию минуту повидаться с Лелой!
— Взрослая у тебя дочь?
— Исполнилось четырнадцать лет. Да я уже давно ее не видел, наверное, выросла и расцвела. Ты ведь не знаешь, какая она у меня красавица, какая прилежная, добрая. Как умеет себя держать.
Мастер почти каждый день рассказывал про свою Лелу. Ваче стало казаться, что он давно знаком с Лелой, хорошо ее знает. Он даже начинал скучать, если Деметре пропускал день и ничего не рассказывал о дочери.
Роспись церкви подходила к концу. Царица Тамта пожелала, чтобы на правой стене храма художники изобразили ее самое. Это было поручено Ваче. В свободные от государственных дел часы царица жаловала в свою новую церковь, и юноша с увлечением переносил на стену ее прекрасное царственное лицо.
На берегу Куры, на Метехской скале незаметно-незаметно поднялось грандиозное здание. Поначалу горожане не обращали на него никакого внимания. Но леса поднимались все выше и выше, сооружение опоясывалось рядами колонн и террас, и под конец, одетое в золотистый камень, оно засверкало среди других строений Тбилиси, как сверкала бы драгоценность среди обыкновенных серых камней.
Новый дворец царицы Русудан был виден со всех концов города, и если путники подходили к столице Грузии, то, по какой бы дороге они ни шли, прежде всего им бросались в глаза новые царские палаты.
Этот дворец заложили в день воцарения Русудан. Царица хотела, чтобы ее дворец стал самым красивым не только в Грузии, не только во всех сопредельных землях, но и во всей Передней Азии. Придворного зодчего, Гочи Мухасдзе, послали в Константинополь и Рим, потому что прежде чем превзойти что-либо, нужно хорошенько изучить то, что собираешься превосходить. Зодчий обложился книгами и планами лучших дворцов Востока и Запада, он выбрал из каждого плана лучшее, помножил все это на достижения грузинского зодчества и создал действительно блестящий проект.
Дом Багратидов вел свое происхождение, по преданиям, от Давида и Соломона. Вот почему и Мухасдзе велели, чтобы палаты Русудан были похожи на библейский Соломонов дворец, а по возможности превзошли его.
Зодчий перечел еще раз Ветхий завет, где содержались кое-какие намеки на особенности Соломонова дворца, но скорее из стремления напитаться библейским духом. Надо было построить такой дворец, чтобы взглянувший на него сразу понял: да, венценосная Русудан происходит от Давида и Соломона!
Вереницами сгоняли рабов. Караваны двинулись со всех окраин страны. Армянский цветной туф, особенные породы абхазского леса, стекло и мрамор, черепица и мел — все это стекалось со всех сторон к Метехской скале, где зодчий Мухасдзе расчерчивал основание будущего дворца.
Все — зодчие и художники, ученые и философы — понимали, что создается памятник расцвету и мощи грузинского государства, каждый хотел принять участие в создании этого памятника. Дворец должен был олицетворять и красоту, и вечность, и силу власти, и полет мысли.
Вассалы Грузии: трапезундский император и арзрумский султан, адарбадаганский атабек и турецкий султан, один перед одним дарили будущему дворцу серебро, золото и редкие камни. Дворец рос не по дням, а по часам. Зодчий начал думать о живописцах для внутренней росписи дворца. Он знал всех лучших живописцев страны, но даже из этих лучших он хотел отобрать самых вдохновенных, самых талантливых мастеров.
К этому времени Деметре и Ваче со своими помощниками убрали леса в новой церкви в Хлате. И вся роспись была хороша, но изображение царицы Тамты на правой стене храма поразило даже самих художников. Любопытные в первый же день потекли цепочкой в новую церковь. И простой народ, и ценители искусства приходили издалека, чтобы поглядеть на чудесную живопись. Даже мусульмане, обходившие в другое время православную церковь и нарочно поворачивавшиеся к ней спиной, на этот раз не могли удержаться от соблазна. Они заходили в храм, отворачиваясь от ликов спасителя и богородицы, закрывая глаза, загораживая их ладонью. Но зато часами глядели они на свою царицу, которую очень любили и которой гордились.
Слава маленькой церкви дошла и до самой Грузии. Строитель нового дворца не поленился приехать из Тбилиси, чтобы на месте удостовериться в необыкновенном таланте мастеров. Он думал, что больше говорят, но и ему, видавшему виды зодчему, пришлось удивиться и пережить минуту восторга. Он решительно доложил своей царице, что если расписывать покои дворца достойно их внешнего вида, то это можно поручить только Икалтоели и его ученику. В тот же день в Хлат поскакали гонцы.
Царица Тамта по-царски одарила грузинских живописцев, отпуская их на родину. Со смутными чувствами собирался Ваче в дорогу. Возвращение в родные края было и сладко и тревожно. Как там мать, как Ахалдаба, все ли осталось неизменным?
За эти два года в жизни Ваче не произошло вроде бы ничего особенного. Два года он простоял на лесах. Но ничто не проходит бесследно. И вытирающий кисти, спускающийся с лесов Ваче был вовсе не тем Ваче, который два года назад поднялся на леса.
Дорога до Тбилиси показалась ему длиннее, чем когда он уезжал с караваном Шио. Утомленные дорогой путники молчали, и только когда завиднелись очертания столицы, они оживились, начали узнавать то одно здание, то другое. Было много нового, чего они не видели раньше.
Ваче перед самым Тбилиси переоделся в праздничную одежду и ехал теперь по берегу Куры притихший, но радостный, как будто два года назад и не собирался утопиться в этой самой Куре. Радость шла от возвращения на родину, но казалось, что радость струится от синих небес, от зеленых гор, от журчащей Куры и от шумящего, как пчелиный улей, города.
У Метехской скалы путники не могли не остановить коней. Словно выросшие из скалы, словно ее продолжение, возносились к облакам диковинные сооружения русудановского дворца.
— Так вот они каковы, новые палаты нашей царицы!
— И какая легкость, словно можно поставить на ладонь.
— Еще бы, строит зодчий Мухасдзе. Все, что он строит, легко, изящно, красиво.
— Нет, вы посмотрите на окна, с какой высоты придется глядеть на Куру и на все вокруг.
— Хорошим пловцом надо быть, чтобы прыгнуть в Куру из такого окна.
— Умрешь, не долетев до воды.
— Как, Ваче, не трудно будет расписать такой дворец?
— Очень трудно достигнуть такого же совершенства и в живописи.
— Лишь то интересно, что трудно. Мы должны расписать дворец так, чтобы, увидев внутренние покои дворца, люди забывали о его внешней красоте.
Сначала путников было много. Но в городе то один, то другой путешественник прощался с попутчиками и поворачивал коня в какой-нибудь переулок. Постепенно разъехались все, только Деметре да Ваче по-прежнему тихо ехали вдоль Куры.
— А я-то куда, — спохватился юноша, — мне давно бы нужно свернуть к моей Ахалдабе.
— Полно, Ваче. Сначала заедем ко мне, отдохнем с дороги, сходим в баню. К матери успеешь и завтра. Может быть, и я поеду с тобой.
Они остановились возле небольшого дома с балконом. Ворота вдруг распахнулись, и на улицу метнулась девушка. Она успела еще вскрикнуть «папа», прежде чем Деметре, перегнувшись с коня, стиснул ее в своих объятиях. Он и плакал, и целовал свою дочь, свое единственное сокровище. То он отстранял лицо девушки и вглядывался в него, словно видел впервые, то снова порывисто прижимал это, все в радостных слезах, лицо к своей груди.
Ваче, не слезая с коня, смотрел со стороны на бурную встречу отца с дочерью и улыбался их нескрываемой радости. Наконец Деметре опомнился и сошел с коня.
— Ну вот, это моя дочь Лела, — за руку подвел он смутившуюся девушку к молодому другу. Та радость, которая только что столь бурно изливалась, все еще сияла в глазах юной красавицы. Она протянула руку, и Ваче услышал, что рука ее дрожит от волнения. Ваче тоже вдруг смутился, но первым взял себя в руки.
— Вот вы, оказывается, какая, а мне Деметре говорил — совсем девчонка.
— О вас мне тоже писал папа. И я представляла вас именно таким.
Молодые люди говорили одно — первые попавшиеся пустые слова, — но глаза их и улыбки говорили совсем другое. Деметре умилялся со стороны. Он частенько, когда глядел, как работает Ваче, думал: «Вот бы такого мужа для дочери, а мне зятя». Как же было ему не радоваться теперь, когда он видел их вместе, улыбающихся друг другу. Затаенная мечта в эту минуту казалась ему почти исполнившейся.
Во двор вбежала сестра Деметре:
— Пусть всегда тебя так же радует бог, как ты нас обрадовал своим приездом! Что же вы стоите на дворе, проходите в дом!
В домике все было обставлено со вкусом и все блестело чистотой. Сама Лела была необыкновенно возбуждена. Она собирала на стол и не ходила по комнатам, а словно летала, не касаясь земли, успевая еще при этом взглядывать на Ваче. И когда взглядывала, то быстро отворачивалась и краснела.
Что касается Ваче, то он поймал себя на том, что голова его все время невольно поворачивается к дверям, за которыми каждый раз исчезала Лела и откуда она столь стремительно появлялась. Будь его воля, он ни на минуту не выпустил бы Лелу из комнаты, чтобы все время видеть ее.
После долгого пути мужчины уснули сразу и спали крепко. Спала и сестра Деметре — хозяйка дома. Одна только Лела не могла уснуть. Она слышала через перегородку дыхание спящего Ваче. Много рассказывал о нем отец, и ей думалось, что он приукрашивает юношу. Но как, оказывается, он был не красноречив!
Слышалось ровное дыхание Ваче. Неужели будет на земле столь счастливая женщина, что уснет на его могучей руке? Но тут Лела испугалась своих мыслей, скорее перекрестилась и нырнула под одеяло, укрывшись с головой.
На другой день утром царица Русудан приняла мастеров.
— Вы, наверное, видели наши новые палаты? Понравились ли они вам?
— Истинно достойны вашего блестящего царствования, — отозвался Деметре.
— Нам очень понравилось, но мы видели дворец лишь снаружи, простодушно подтвердил Ваче.
— Внутри он будет еще красивее и величественнее. Золото и серебро украсят колонны и своды дворца. Полы из нетленного дерева будут чередоваться с полами из хрусталя и цветного мрамора, полы из цветного мрамора будут чередоваться с полами из самоцветов. Но все это холодная, мертвая красота. Вы, живописцы, должны вдохнуть жизнь в эти великолепные хоромы. Наполните их синим небом и ярким солнцем, прохладным воздухом и огнем любви. Пусть радуются сердца наших верноподданных, пусть сияют в восхищении их глаза!
Такую работу мы можем поручить только тебе, Деметре Икалтоели. Бетанию и Гударехи оживила твоя кисть, великий мастер. Пусть твой талант, твое вдохновение осветят и согреют холодные стены нашего нового дворца.
Но не забудьте об одном. Бетания — божий храм, а наши палаты пристанище недостойных смертных. Если там твое искусство пробуждало у мысли о небесном и вечном, здесь нужно думать о земном.
— Будьте надежны, благословенная царица! Положитесь на мое усердие и на усердие моего ученика.
— Царица Тамта, которая нам ближе сестры, весьма хвалила искусство твоего молодого мастера. Мы очень довольны, что теперь он может показать свое мастерство и при нашем дворе. Но наш дворец — не хлатская церковка. Иное поприще — иной будет и царская благодарность.
Повстречайтесь с Мухасдзе, осмотрите дворец и, не откладывая, приступайте к делу.
Русудан поднялась. Это значило, что счастье лицезреть прекрасную царицу кончилось. Художники, и тот и другой, по очереди приложились к подножию трона и вышли из тронной залы.
Зодчий рассказал живописцам, как задумано расписать дворец. Оказывается, Русудан пожелала, чтобы на стенах самой большой залы были изображены ее коронация и восшествие на престол. Деметре этот зал поручил молодому художнику, себе же взял весь остальной дворец.
Вдохновленный столь необыкновенной задачей, Ваче в первые дни как в лихорадке набросал эскизы будущей росписи. На одной стене, в центре композиции, коленопреклоненная перед богородицей Русудан прижимала к груди и орошала слезами хитон господень. В правом верхнем углу божественный предок дома Багратидов Давид протягивает царице ту самую пращу, из которой он сразил Голиафа. В левом верхнем углу мудрейший из земных царей Соломон протягивал царице весы, которые символизировали прославленное в веках правосудие Соломона. Великая Тамар возлагала корону на голову Русудан. Два льва, которые на грузинских знаменах, став на дыбы, устрашают врагов и вселяют силу в сердца друзей, как бы сошли теперь со знамен и спокойно улеглись у ног молодой царицы.
На второй стене Ваче решил изобразить Русудан, сидящую на троне, увенчанную короной и со знаками царской власти в руках. Позади царицы должны были торжественно выстроиться все ее славные полководцы и советники, а перед троном распластаться ниц изъявляющие ей, непобедимой царице Грузии, свою покорность послы турок и персов, иракцев и византийцев, адарбадаганцев и хорасанцев.
Русудан простерла над преклоненными милостивую десницу, принимая под свое покровительство их, уверовавших в истину учения Христа и в могущество грузинского трона.
На третьей стене царица одной рукой осеняла крестом из виноградных лоз, а другой наделяла изобилием: сыпались золото и серебро, виноградные гроздья и пшеница. Вокруг царицы расцветали сады, пересеченные каналами, повсюду высились купола монастырей, по дорогам тянулись караваны верблюдов. А там, где царица простерла руку с крестом, мирно паслись коза и волк. Эта композиция должна была изображать будущий расцвет Грузинского царства под властью Русудан.
На четвертой стене Ваче задумал изобразить народное празднество в честь воцарения Русудан. То самое празднество, которое пришлось ему увидеть, когда вслед за Цаго и Павлиа он пришел в Тбилиси. По замыслу, это должно было быть всенародное ликование, карнавал с ряжеными, с водяными, с чертенятами.
Все, что задумал Ваче, было одобрено, и он переселился во дворец. Он выбрал себе трех помощников из лучших живописцев страны. Каждый получил по стене. Ваче вмешивался во всякую мелочь, советовал, подправлял, намечал рисунок, заставлял переделывать, если что-нибудь выходило не по его. Но зато к четвертой стене он никого не подпускал.
Долго обдумывал и вынашивал Ваче каждую деталь грандиозной композиции. В его воображении мельтешило несчетное количество лошадей и людей, все это он переставлял, менял местами, распределяя по пространству стены, пока все не встали на свои единственные места, образуя стройное целое, где каждый штрих связан с другим штрихом картины и ничего нельзя изменить в одном углу без того, чтобы это не потребовало изменения в углу противоположном.
Юная, прекрасная Русудан на белом жеребце направляется на коронацию. Блестящая свита сопровождает ее. Улицы полны народа. Купцы, ремесленники, женщины, дети — весь город высыпал на улицы посмотреть на свою царицу. У притворенных ставней мастерской, мимо которых уж проехала царская свита, видны прижатые толпой к стене калека на осле и девушка в белом платье. Одной рукой девушка держит за уздечку осла, другой отстраняется от толпы. Лица девушки Ваче пока что не наметил, но и так было видно, что она смотрит вслед удаляющейся торжественной процессии. От свиты отстал один всадник. Повернувшись в седле, он смотрит туда, где должно потом возникнуть лицо девушки.
Все — и празднично украшенные улицы, с коврами, вывешенными на балконах, и толпа, и сама царица — все это изображалось как бы увиденным с плоской крыши дома. На крыше тоже много народу, все толкаются, протискиваются вперед, тянутся на цыпочках, чтобы разглядеть. Только один юноша безучастен к происходящему. Он стоит вполоборота, и на лице его выражение пока еще не самой потери, но предчувствия потери, не самого горя, но ожидания его.
Как весной из однотонной бесцветной земли начинают прорастать зеленые травы, алые маки, тюльпаны и все другие весенние цветы, так постепенно проступала на стене живопись Ваче, так постепенно оживала и расцветала холодная доселе, слепая стена.
Икалтоели частенько заглядывал в этот зал. Подолгу он стоял перед росписью, хорошо понимая, что на его глазах создается нечто величественное, вечное, что может составить славу Грузии и пронести ее через века. Учитель был счастлив, ведь это он сделал из неотесанного парня такого вдохновенного художника. Нет для учителя высшего счастья, чем увидеть в расцвете сил и в блеске славы своего любимого ученика.
Ваче увлеченно писал, сидя на длинной — вдоль всей стены — скамье. Он не сразу увидел, что в зал вошел Деметре. В другое время мастер еще издали, с порога окликнул бы юношу, сказал бы ему что-нибудь веселое, пошутил бы, а подойдя, одобрительно похлопал бы по плечу.
Теперь Деметре шел, держась за стену, как пьяный, лицо его пылало в сухом жару, и не было сил, чтобы позвать на помощь. Ваче, услышав шаги и зная, что прийти больше некому, сказал, не отрываясь от живописи:
— Рановато сегодня пришел ты, мастер.
Но, не получив ответа, оглянулся. Подскочил он к мастеру в то мгновение, когда обмякшее тело готово было сползти и рухнуть на пол. Ваче подхватил учителя на руки, позвал своих помощников, и больного бережно понесли домой.
Схватила лихорадка, которую Деметре подцепил где-нибудь на чужбине. Ваче пригласил самых лучших врачей, но те только разводили руками. Снадобия не помогали, Деметре угасал на глазах.
Поняв, что приходит конец, старый художник позвал Ваче к себе и велел сесть поближе.
— Ты был мне дороже сына, я тебя любил и сделал для тебя все, что мог. Теперь ты мастер, ты знаменит, перед тобой все пути. А я ухожу, жить мне осталось недолго. Исполнишь ли ты одну мою просьбу?
— Не проси, но приказывай. Есть ли на свете что-нибудь, чего я не сделал бы для тебя? — Ваче побледнел, ближе пододвинул стул, чтобы можно было расслышать каждое слово. Но Деметре долго не мог отдышаться и только смотрел на Ваче взглядом, в котором мольба и просьба горели светом молитвы.
— Завещаю тебе мою дочь. На тебя, Ваче, вся надежда. Она не уродка и хорошо воспитана. Если сердце твое не протестует, то вот мое последнее слово: ты ее муж, Лела — твоя жена.
— Как скажешь, мастер. — Ваче припал к руке учителя.
— Но если сердце твое говорит тебе другое, не надо, не порть себе жизни из одного лишь уважения к старому Деметре.
— Что говоришь, отец! От чистого сердца я твой сын, твой зять.
— Позови Лелу. — Деметре оживился, даже приподнялся на постели. Лела, дочь моя…
Лела смотрела то на Ваче, то на отца, стараясь понять, что происходит.
— Дети, дайте друг другу руки.
Лела и Ваче взялись за руки.
— Отныне вы муж и жена, благословляю вас, дети… Будьте счастливы… Ныне, присно и во веки веков. — Деметре перекрестил молодых людей и обессиленно опустился на постель.
Деметре чувствовал надвигающуюся на него непроглядную тень, Деметре спешил. Он хотел увидеть еще своими глазами и свадьбу. Он заставлял приглашенных петь и плясать, и все выполняли приказы умирающего, но настоящего веселья не получалось. Тень, надвигающаяся на хозяина дома, омрачала и великий обряд любви. Через два дня Деметре скончался.
После смерти старого художника у Ваче прибавилось заботы не только потому, что появились собственная семья и собственный дом. Но и то, что не успел сделать Деметре по росписи дворца, Ваче пришлось взять на себя. К нему перешло руководство всеми художниками, которые расписывали дворец. И главная забота при этом была — не умалить, не уронить славного имени Деметре Икалтоели, известного каждому человеку в Грузии.
Но силы Ваче были в расцвете. Он всюду поспевал — и во дворце и дома. Он приходил с работы поздно, усталый, но тотчас его окружала такая радость, такое тепло домашнего очага, что, каким бы усталым он ни пришел, каким бы плохим ни было его настроение, все отлегало от сердца. На страже его спокойствия и счастья, как ангел-хранитель, стояла Лела.
Когда мир и порядок в семье, работается лучше. Поэтому и во дворце Ваче трудился так, как никогда еще не трудился до сих пор. Люди со всей Грузии приходили глядеть на работу Ваче. Молодые художники стояли толпой перед росписью, разговаривая вполголоса, а те, что постарше и поопытнее, разъясняли им и глубину замысла, и особенности композиции, мастерство исполнения. Говорили о значении и месте той или другой линии, того или другого красочного пятна.
Когда-то почитатели живописи так же окружали работающего Деметре. Ваче слышал за спиной разговоры наблюдавших и понимал, что он достиг теперь того положения, о котором когда-то лишь мечтал, находясь в тени Деметре, да и мечтал про себя, тайно, сам не веря в свою мечту.
Имя Ваче узнали далеко вокруг. Греческие художники из Трапезунда и Византии приезжали посмотреть на работу грузина, не видя для себя в том никакого унижения. Надо ли говорить, что в Грузии Ваче знали все. Его уважали и при дворе и в народе. Но художник как будто не замечал всеобщего внимания и восторга, он оставался таким же скромным, краснеющим при всех случаях, душевным и добрым.
Вот эта-то скромность, сочетавшаяся с огромной внутренней силой и неутомимостью в работе, больше всего подкупила придворного зодчего Гочи Мухасдзе.
Со дворца давно убрали леса, но Гочи все еще ходил во дворец каждый день, бродил по его покоям, любовался сводами, арками, переходами, лестницами, окнами, орнаментами. Так, вероятно, по многу раз перечитывает про себя поэт только что написанное удачное стихотворение.
С первого же дня, как только во дворце появились живописцы, Гочи начал приглядываться к ним. Впрочем, Деметре Икалтоели он хорошо знал и верил в него. Но зодчему показалось, что старый мастер поступил не очень осторожно, доверив молодому художнику роспись самой главной дворцовой залы. Гочи тогда ничего не сказал Деметре, но опасения были, и зодчий ревниво присматривался к работе Ваче.
Понемногу мнение архитектора о молодом художнике стало меняться. Бывало, что он подолгу стоял за спиной живописца и смотрел, не пропуская ни одного движения кисти. Незаметно для себя Гочи стал как бы тайным соучастником творчества, и смотреть на работу Ваче превратилось для него в потребность. Чем дальше продвигалось дело, тем больше восхищался Гочи и силой таланта художника, и силой его духа, и мощью вдохновенья, и правильностью выбора, который сделал старый Деметре.
Ваче тоже привык к тому, чтобы рядом за спиной стоял столь тонкий и опытный наблюдатель. Два вдохновенных художника постепенно сблизились и полюбили друг друга.
Ваче нравился этот благородный человек, воспитанный при дворе и получивший блестящее образование, наделенный широтой и глубиной взглядов. Об искусстве Гочи умел судить тонко и смело. Свои взгляды он излагал так точно, что и для собеседника они становились бесспорными и обязательными. Это зависело не только от блеска и точности речи, но и от силы собственной убежденности зодчего.
То было время расцвета разносторонних дарований. Конечно, Гочи Мухасдзе не имел себе равного среди зодчих в пределах Грузинского царства. Но он был и умным советником двора, и храбрым полководцем. Он был одинаково хорош и на лесах нового здания, и во время застольной беседы, и в жаркой сече. Он считался желанным гостем во всех высокопоставленных домах могучего цветущего царства.
Ваче очень любил беседовать с Гочи Мухасдзе. После работы одинокий Гочи частенько принимал приглашение своего юного друга, и они шли в дом Ваче, где их привечала всегда радушная, гостеприимная Лела. Бывали случаи, что друзья проводили вечер в какой-нибудь харчевне под громкий говор подвыпивших разгоряченных мужчин.
Ваче, сложив инструмент, снимал передник, когда Гочи, по обыкновению, зашел за ним.
— Ну, что мы будем делать сегодня вечером?
— Устал. Надо бы отдохнуть.
— А мне как раз привезли из деревни лекарство от усталости. Домашнее вино. Короче говоря, нужен застольник. А где же мне найти лучшего застольника, чем ты? Пойдем ко мне. Придут еще двое друзей. Возможно, ты с ними незнаком, но вообще-то знаешь…
— Ну что ж, пошли.
Когда подходили к дому Мухасдзе, на порог вышла мать Гочи. Она упрекнула сына:
— Нехорошо, сынок, опаздывать. Неудобно приходить позже гостей. Торели давно уж дожидается тебя в твоем доме.
Ваче смутился, услышав имя придворного поэта. Он испугался, что, может быть, и Цаго здесь и придется встретиться и сидеть за одним столом, смотреть друг на друга и разговаривать. И хотя сердце забилось и кровь прихлынула к лицу, Ваче с радостью повернул бы от порога, чтобы очутиться рядом со своей милой, тихой женой.
Если бы даже и Цаго вспыхнула вся при встрече, если бы и у нее дрогнуло сердце, все равно это все не имело уже смысла, и для обеих сторон оказалось бы не минутами радости, но ненужной, излишней неприятностью.
Думая так, Ваче невольно приотстал от хозяина дома. Гочи пришлось повернуться и позвать:
— Заходи, что же ты топчешься у порога, словно стесняешься, проходи.
В комнате у окна стоял Торели. Он резко повернулся и пошел навстречу, пожал Ваче руку, глядя прямо в глаза.
— Знаю, слышал, да и как не слышать, коли все говорят.
Ваче хотел сказать что-нибудь в ответ, вроде того что они слегка знакомы, но, почувствовав, что получается невнятное бормотание, он покраснел и опустил голову.
Стол был накрыт на четверых. Гочи пояснил:
— Должен прийти еще Аваг, сын нашего славного Иванэ Мхаргрдзели. Не подождать ли, вот-вот придет.
— Куда нам спешить, — решил за всех Торели и сел на стул, предупредительно пододвинутый хозяином. Опустился и Ваче. Он сидел, по-прежнему не поднимая головы, и чувствовал, что Торели тоже смотрит на него. От смущения Ваче даже забарабанил пальцами по столу. Это дало возможность Торели отметить, какие у художника длинные красивые пальцы.
Стесненное молчание длилось недолго. За окном послышался звон копыт. Гочи метнулся по лестнице вниз, навстречу новому гостю, распахнул ворота и обнял князя.
Сын некоронованного царя Грузии Аваг, выросший под одной кровлей с царицей Русудан и почитаемый царицей за родного брата, встретился с собравшимися будто с ровесниками, которых давно не видел и с которыми так радостно чокнуться тяжелыми кубками.
Правда, Аваг, Торели и Гочи действительно были ровесники, но все же бедным царедворцам не дотянуться было до сына наипервейшего вельможи во всем государстве. Вот почему Ваче удивился той простоте и легкости, с которой Аваг вошел в дом и поздоровался с друзьями.
Аваг поздоровался с хозяином дома, с Торели и подошел к Ваче. Художник смутился — их разделяло не только происхождение, Ваче был много моложе Авага.
— Имя твое знакомо, — ободрил Мхаргрдзеди молодого человека. — Многие хвалили мне твое искусство, и я с удовольствием посмотрел бы своими глазами на твою живопись, если ты и Гочи согласились бы мне ее показать.
— И я не видел, — подхватил Торели, — и я не поленюсь посмотреть на новые царские палаты.
— Когда угодно… Хоть завтра же… Большая радость…
— Завтра-то, может быть, и нет, — вмешался Гочи, — но вот на днях сама царица пожалует в новые палаты. Вам все равно придется ее сопровождать. Тогда вы поневоле увидите и мою работу, и живопись нашего друга Ваче. А сейчас пожалуйте к столу.
Во главе стола посадили Мхаргрдзели, на другом конце сел хозяин, по бокам друг против друга оказались Ваче и Торели.
— Ты, Гочи, раз как-то упрекнул меня, — сказал Торели, усаживаясь на свое место. — Ну, что же, я заслужил этот упрек. Давно пора бы мне взглянуть на твое творение. Снаружи я им уже любовался, но внутрь зайти до сих пор не нашел досуга. То визиты к вельможам, то при дворе. Такова участь бедного поэта: к каждому явись, каждому скажи что-нибудь приятное. К тому же — прибавление семейства. С тех пор как родился сын, некогда писать стихи, не могу наиграться с малышом.
Мать Гочи приподняла уж над столом блюдо с яствами, но, услышав последние слова Торели, не преминула вступить в разговор. Даже блюдо она поставила на старое место.
— Говорят, сын ваш — вылитая мать. Не смогла я повидать его, когда он народился. А теперь, наверное, большой.
— Пошел третий год. Но если вы видели Цаго, то сынка и смотреть не надо — воистину вылитая мать.
Ваче сидел, опустив голову. Никто не знал, что в это время было у него на душе.
Гочи между тем наполнил большую чашу и передал ее Мхаргрдзели. Аваг поднялся и провозгласил здравицу за родину и царицу. Выпил, передал чашу придворному поэту и сел, возгласив аллаверды.
— Теперь ты должен поднять чашу за счастье нашей прекрасной родины, за ее процветание и могущество, — добавил Аваг, садясь. — Я так потому говорю, что не миновать войны, а война будет трудной.
— Да неужели трудной будет война? — усмехнулся Торели, принимая чашу. — Что может сделать могучему Грузинскому царству беглый султан Хорезма Джелал-эд-Дин? У него нет земли, нет владений. Он не держится корнями за землю. Сорвавшись со своей земли, он вот уж сколько времени бежит, сам не зная куда, только бы спастись от нахлынувших монголов.
— О ком вы говорите? — спросил Ваче.
— О султане Хорезма, сыне великого Мухаммеда. Этот несчастный бежит от тех самых монголов, которых мы четыре года назад прогнали, как овец. Он бросил родную землю, катится, как перекати-поле, по всему исламскому миру и нигде не может укорениться. Хоть бы осмелился сразиться с монголами. Бросается из стороны в сторону со всеми чадами и домочадцами. Монголы же гонятся за ним, как собаки за оленем или лисицей. Как это можно — отдать страну, ни разу не приняв боя, достойного настоящего мужчины и воина?
— Не все, по-видимому, так, — неуверенно вставил Ваче. — Когда я работал в Хлате, много слышал о Джелал-эд-Дине. О нем говорят как о храбром и сильном муже. И сражения с монголами были. И не раз монголы бежали от меча султана. Весь исламский мир боится проклятых язычников-монголов, весь исламский мир надеется только на Джелал-эд-Дина. Говорят, что только он спасет…
— Когда же он спасет? Он отдал весь Хорезм и половину Ирана. Теперь у него ни казны, ни войска. И вот его план: он знает, что Грузия богатая страна. Он надеется одолеть нас одним ударом, забрать все наше золото и серебро, отъесться на наших харчах, а потом уж, отдохнув и окрепнув, повернуть против главного своего врага. Но он жестоко просчитается. Мы дадим ему такой поворот от ворот, что война с монголами покажется развлечением и праздником.
— Дай-то бог, — внятно произнес Мухасдзе, когда все затихли после боевой речи Авага. — Но не слишком ли просто мы рассуждаем? Джелал-эд-Дин собрал всех мусульман и надвигается на Грузию, как черная туча.
— Ха, да где же они, мусульмане?! Иран он упустил из рук. Ирак не повинуется Джелал-эд-Дину. Вероятно, он собрал кочующих туркменов. Плохи его дела, если дошло до этих кочевников.
— Говорят, четыреста тысяч войска, — гнул свою линию Мухасдзе.
— Откуда! Такого войска не соберет и багдадский халиф. Этот слух распространяют лазутчики Джелал-эд-Дина, чтобы запугать нас, грузин. Но вот что я скажу: вопрос не в том, большое ли войско у султана. Плохо, что война надвигается не в добрый час. Не все благополучно в царском дворце.
В разговор вмешалась мать Гочи. Она обратилась к сыну:
— Правда ли, сынок, у царицы с царем какая-то ссора? По всей Грузии ходит недобрый слух.
Гочи опустил голову, отодвинул еду и ничего но ответил. Ответил вместо него Аваг:
— В народе говорят правду. Венценосцы в ссоре. Царица Русудан хочет избавиться от мужа — Могас-эд-Дина. Дело государственное. Одна она делать такой шаг не вправе. Моего отца и некоторых крупных визирей ей почти удалось уговорить. Но возражают Шалва и Иванэ. Подумайте сами: если отпустить Могас-эд-Дина, то арзрумский султан станет нашим врагом. Наших друзей на южной границе он тоже настроит против нас.
— Но почему царица хочет расстаться с мужем, он ведь, кроме всего, отец ее ребенка? Она сама выбрала его в мужья и цари. Он красив, добр, воспитан. Принял христианство, свыкся с грузинами как с родными, да, судя по всему, и полюбил нас.
— Научился прекрасно говорить по-грузински. По-моему, он Грузию любит теперь больше родной земли.
— Это, дорогой Турман, — резко вмешался Гочи, — будет видно, если, не дай бог… Одним словом, настоящие друзья познаются в беде. Персы и турки любят нас, пока боятся. — Голос Гочи становился все жестче и злее. Могас-эд-Дин недостоин царицы Русудан. Прекрасно сделает, если прогонит его от двора.
Говоря все это, Мухасдзе покраснел еще больше. Аваг понимающе, но снисходительно улыбнулся. В Гочи говорила не столько злость к Могас-эд-Дину, сколько давняя и тайная любовь к Русудан. Впрочем, какая же тайная, если знают все при дворе.
Было время, когда Русудан, тогда еще вовсе не царицу Грузии, но всего лишь сестру царя, хотели отдать в жены ширваншаху. Юная красавица не хотела выходить замуж за пожилого человека, к тому же некрасивого, к тому же слывшего жестоким, к тому же не христианина, к тому же в чужие земли.
Русудан плакала по ночам, но идти наперекор решению царя и дарбази было бы невозможно. Оставалось примириться и ждать дня свадьбы, дня приезда ненавистного жениха. В эти самые горькие, самые отчаянные для нее дни нашелся рыцарь, влюбленный и дерзкий, который упал к ногам обреченной и предложил решительный план: кони готовы, ночь темна, нужно мчаться подальше в горы. Брачный договор будет расторгнут, а любящий брат простит.
Русудан едва не согласилась, но тотчас поняла, какой позор принесет она царю и стране. Чувство долга, жившее в сердце этой девушки, превозмогло соблазн, и она хоть и с благодарностью, но с решительным отказом отпустила безрассудно влюбленного рыцаря.
Гочи Мухасдзе вышел из опочивальни Русудан словно раненый, схватившись рукой за сердце. В этот же день подтвердилась старинная истина о том, что в царских дворцах даже стены имеют уши. К вечеру по приказу царя незадачливого рыцаря бросили во дворцовую темницу.
Со дня на день ждали приезда жениха. Русудан, вероятно, никогда не узнала бы о судьбе верного и самоотверженного Гочи Мухасдзе, но все повернулось по-другому. Неожиданно скончался царь. Эта внезапная кончина вызвала в свое время много подспудных толков, ибо царь отличался крепким, цветущим здоровьем. При дворе начались распри. Братья Ахалцихели, Варам Гагели и Бакурцихели стояли за воцарение малолетнего наследника, в то время как другие вельможи требовали воцарения Русудан.
Распри обострялись с каждым днем и, верно, принесли бы немало хлопот целому государству, если бы Русудан не проявила мудрости и предусмотрительности. Неожиданно она пригласила во дворец братьев Ахалцихели, то есть своих противников.
— Вы верны моей матери и моему малолетнему племяннику. Благодарю. Конечно, он должен править Грузинским царством. Но он младенец. Чтобы прекратить раздоры, сойдемся на следующем: я взойду на престол, и ваши противники будут довольны. Как только наследник станет совершеннолетним, я уступлю ему трон и царство. Значит, будете довольны и вы.
Ахалцихели упали перед Русудан на колени уже как перед царицей Грузии. При дворе наступил мир.
Впоследствии, взойдя на престол, Русудан не забыла сговорчивости Ахалцихели. По какому-то другому поводу она подарила Ахалцихели Двин. Не остались без царской милости и их единомышленники. Всех одарила, всех успокоила царица, и жизнь в государстве потекла мирно, своим чередом.
Гочи Мухасдзе, разумеется, был освобожден из темницы и сделался придворным зодчим. Тайная любовь его к Русудан перестала быть тайной. Стесняться ли было такой любви, если половина грузинских витязей и рыцарей были откровенно влюблены в блистательную царицу.
Правда, никто из них, в том числе и придворный зодчий, не мог мечтать о большем внимании со стороны венценосицы, нежели милостивая улыбка. Гочи прекрасно понимал, что его любовь (как бы ни относилась к нему Русудан) никогда не будет разделена. Но от этого он еще больше завидовал судьбе Могас-эд-Дина. У него в сердце гнездилась какая-то нечеловеческая ненависть к иноземному царевичу, сделавшемуся мужем его возлюбленной.
Аваг хорошо понял, почему покраснел Гочи Мухасдзе и почему такая жестокость прозвучала в его голосе, когда он говорил о Могас-эд-Дине. Он решил прервать разговор и вновь заговорил о возможности скорой войны.
— Эмиры из прилегающих к нам земель пожаловались Джелал-эд-Дину, что мы их притесняем и заставляем отказываться от магометанской веры. Джелал-эд-Дин будто бы в мечети на Коране поклялся отомстить неверным грузинам за все притеснения магометан.
— Лучше бы он мстил монголам за те неисчислимые муки, за истязания, которые терпят магометане от Чингисхана. Джелал-эд-Дин лицемерит. Его интересует не месть грузинам, а грузинское золото. Хорошо. Пусть он потом поделится с адарбадаганскими муллами всем, что ему достанется от грузин!
— Самонадеянность напрасна. Джелал-эд-Дин уже у границ нашего царства. Завтра он может двинуться на Тбилиси.
— А что же мы? Ведь большая война требует больших приготовлений.
— Ну! Нашим полководцам известен каждый шаг султана. В Адарбадагане есть наши люди, а у них есть глаза и уши. Наши полководцы собирают огромное войско. Вместе с леками и джиками наберется восемьдесят тысяч человек.
— Надеюсь, мы встретим врага не у самых стен Тбилиси?
— Кто их допустит до столицы! Сражение произойдет где нибудь на южных границах Грузии. Наши полководцы Мхаргрдзели и Ахалцихели знают южную границу, как свою ладонь.
— Согласен, что в этой войне мы можем победить без труда. Но нужно смотреть дальше. Вожди Грузии задумали далекий и трудный поход.
— О чем вы говорите, князь?
— Повсюду на Востоке разлад и смута, в том числе и в Адарбадагане, во владениях атабека Узбега.
Адарбадаганом должны владеть мы, грузины. Что там делать Джедал-эд-Дину, беглецу из далеких своих земель? Мы прогоним султана, и весь Адарбадаган будет наш. После Тавриза нам откроется путь на Багдад. В Иране и Ираке неразбериха. Нет единой твердой руки. Мы возьмем Багдад, низведем халифа и посадим на его место главу христианской церкви. Мы распространим власть Грузии на Восток и Запад.
Аваг говорил так убежденно, будто и Тавриз уже взят, и халиф низвергнут. Ваче забыл про еду и во все глаза с восторгом глядел на разошедшегося Авага, воодушевившись его дерзкой идеей, которая здесь, за столом, казалась такой осуществимой.
— Но возможны ли такие дальние походы? Возможно ли покорить столько стран?
— Расстояние — не преграда. Александр Македонский дошел до Индии. Да что Македонский! Мой дядя Захария и мой отец Иванэ завоевали Хорасан, Казвин и Ромгур. А ведь тогда на Востоке не было такой смуты и безначалия. А сегодня… Сегодня нет силы, которая могла бы остановить наши войска. Никогда еще Грузия не была так могуча, а ее враги так слабы.
И Аваг и Торели оказались хорошими собеседниками. Они пили вино неторопливо, но с чувством ели и походя, словно бы шутя, решали мировые проблемы.
Ваче смотрел на Авага и думал, как он похож на свою сестру, хлатскую царицу Тамту. Сходство было не только в чертах лица. И характером и нравом Аваг походил на венценосную сестру, был так же прост, общителен, так же располагал к себе. К концу вечера Ваче не робел уж перед родовитейшим из князей.
Аваг наконец поднялся. Чаша в руках была полна с краями.
— За грузинскую мощь! — залпом опрокинул он чашу и перевернул ее вверх дном, чтобы показать, что в ней не осталось ни единой капли.
Было за полночь, когда собеседники вышли из дома. Тбилиси мирно спал. Ветерок с высот Коджори приятно охлаждал разгоряченные ужином лица. Тбилиси был весь на виду, как игрушечный, хотя это был огромный город, протянувшийся по обоим берегам Куры. Не уместившись в узком речном ущелье, он заползал и на склоны горы.
Лунный свет слегка серебрил Тбилиси. Кое-где мерцали слабые огоньки. И только новый дворец на Метехской скале светился весь, словно там был большой торжественный праздник.
Мухасдзе сказал друзьям:
— Русудан торопится переселиться в новые палаты. Мастеровые работают и по ночам. Впрочем, все почти сделано. Остались разные мелочи.
— Ничего подобного этому дворцу никогда не воздвигалось в Тбилиси. Сомневаюсь, чтобы были лучшие дворцы и в иных странах.
— Дворцы-то есть, — ответил поэту зодчий, — но они другие. Есть величественные, есть грандиозные дворцы, но мой более соразмерен и воздушен. Что такое наш мцхетский Джвари по сравнению с константинопольской Софией? Игрушка! Но глядя на него, я забываю о всех храмах мира.
— Ты прав, Гочи, — поддержал и князь, — Джвари — венец на высокой Мцхетской горе. Точно так же твое сооружение венчает Метехскую скалу. Просто удивительно, что грузины до сих пор не возвели на этой скале подобного здания. В течение веков скала просила, требовала от людей естественного себе завершения. Теперь она его обрела. Втиснутый в ущелье город получил необходимый, тоже завершающий штрих. Высоту. Корону.
Уселись на камнях. Наименее разговорчивый Ваче вдруг восторженно заговорил:
— Посмотрите, город похож на рисунок художника. Он похож на карту, в которой ничего нельзя ни убавить, ни прибавить. Все на месте. Одно обусловлено другим.
Помолчали, созерцая прекрасный город.
— Должно быть, я устал, — заговорил Гочи после некоторого молчания. Мне снятся дурные сны. То я вижу землетрясение, и рушатся стены моего дворца. То Кура выходит из берегов, и мутные воды переливаются через дворцовую крышу, то Тбилиси горит, и огонь равно пожирает и хижины бедняков, и мастерские ремесленников, и палаты царей. Иногда, проснувшись, я бегу к окну, чтобы скорее убедиться: все на месте, и дворец, как прежде, на Метехской скале. Иногда я медлю посмотреть в сторону дворца, боюсь, а вдруг он исчез, растаял, как облако, как утренняя легкая дымка.
Грузинское командование держало в тайне угрозу надвигающейся войны. Но все же на юг отправлялись войска, и передвижение войск не могло остаться незамеченным. Вскорости только и говорили, что о войне.
Грузинский двор знал от лазутчиков о каждом шаге Джелал-эд-Дина. Он навис над Грузией действительно, как огромная черная туча. Предстояли жестокие сечи, и окончательный ход войны был неясен.
Чем торопливее, чем тревожнее готовились к войне, тем больше спокойствия напускали на себя для любых посторонних глаз. Царица чуть не каждый день устраивала пиры и приемы, выезжала за город в сопровождении блестящей свиты и вообще вела как будто бы рассеянный и беззаботный образ жизни. Неожиданно она явилась осмотреть новые царские палаты.
Она застала мастеров за работой. При входе в зал, расписываемый Ваче, царица невольно приподняла подол платья. Но пальцы ног встретили твердую опору, и царица расхохоталась.
— Что за чудо, Гочи?
— Это хрустальный пол, царица. А в центре зала два фонтана, чтобы создалось полное впечатление бассейна.
Сопровождавшие царицу вельможи тоже задрали было полы своих одежд и теперь тоже смеялись над своей оплошностью.
Ваче почти закончил роспись зала, только на стене, где Русудан со свитой торжественно едет на коронацию, был недописан один угол, да и то не угол, а лицо одной девушки возле калеки, сидящего на осле. Ваче почему-то все медлил, все не заканчивал эту часть картины.
Впрочем, царедворцы даже не заметили незавершенности. Они смотрели на изображение Русудан, отыскивали в толпе себя, восторгались, обещали награды живописцу.
Русудан буквально пропорхнула великолепный зал. Царедворцы устремились за ней. Только Торели остановился перед своим изображением. Переведя взгляд на Цаго, у которой не было пока лица, подошел к Ваче, порывисто обнял его, пожал руку и тоже вышел вслед удалявшейся царице.
А через два дня еще один отряд грузинских воинов уходил из Тбилиси на юг. Гочи и Ваче остались пока в столице, чтобы закончить работы во дворце. Но придворный поэт на боевом коне уже покидал город. На выезде из Тбилиси ему вспомнились почему-то страшные сны Мухасдзе. Он подумал: «А вдруг больше не увижу ни родного Тбилиси, ни великолепного дворца, венчающего его?» Он резко обернулся, словно желал убедиться, что город цел и невредим, красуется на берегах Куры между горами.
Да, все на месте. На Метехской скале гордо возвышается вознесенный в небо, как заздравная чаша, царский дворец. Да нет, он всегда будет стоять здесь так же нерушимо, как и вся моя родина.
Успокоившись, Торели поскакал, чтобы догнать свой отряд.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ


              Эта победа имела величайшее значение для мусульманских стран, ибо до сих пор     грузины всегда осиливали их и делали с ними что хотели. Они нападали на любую часть Адарбадагана и никогда не встречали сопротивления. Рукн-эд-Дин не смог помешать им… Правда, в 1125 году он вторгся в пределы Грузии и взял Арчеш. Но больше он ничего не смог. После него царствовал его брат, султан Масуд. И он был беспомощен, подобно предшественнику. Вскоре Ильдегиз пытался воевать с Грузией, и хотя силы его были несметны, он едва спасся бегством. При его сыне Пахлаване положение не изменилось. Все эти вожди ничего не могли поделать с Грузией, хотя во время их царствования страна была богата и золотом и людьми. Тогда же, когда страна опустошилась от набегов грузин, а потом татар, появился этот султан, — и судьба переменилась.
                                                                                                                                       Ибн-эль-Асир


                                                                   Счастье одного народа строится на несчастье другого.
                                                                                                                          Мохаммед-эн-Несеви



В то время как жизнь в Грузии шла своим чередом, в землях южнее ее происходили большие события. Бежавший от монголов сын хорезмшаха, султан Джелал-эд-Дин, прошел через весь Иран, достиг Адарбадагана и вступил в него.
Иран и Адарбадаган нужны были ему для того, чтобы отдохнуть от беспрерывного бегства, собраться с силами, выйти навстречу к монголам и в решительной битве развеять их войска.
Слава о богатствах Адарбадагана гремела по Востоку. На адарбадаганское золото рассчитывал прежде всего султан Джелал-эд-Дин.
Властитель Адарбадагана Узбег скрылся в Гандзу. Султан направил к нему послов. Условий было поставлено не много: признать верховную власть султана, возносить султану хвалу в мечетях, чеканить деньги от имени султана и вносить в султанскую казну ежегодную дань.
Узбег послал в ответ богатые подарки. Он принял все условия сильнейшего, кроме одного, самого главного условия: дани платить он не мог, потому что казна была пуста из-за непрерывных войн с грузинами. Получилось, что первая обида, нанесенная султану в Адарбадагане, косвенно легла на грузин.
Джелал-эд-Дин и раньше слышал о существовании Грузинского государства. Но мало ли разных царств было во владениях его отца и по соседству с его владениями. Джелал-эд-Дин так и прожил бы жизнь, не столкнувшись вплотную с этими неведомыми грузинами, если бы судьба не забросила его на самую окраину обширнейшего царства хорезмийцев.
А тут еще к султану пришли посланники из города Марга. Султан, правда, их не принял, он велел своему визирю узнать, что хотят прибывшие горожане. Но горожане преподнесли Джелал-эд-Дину ни много ни мало весь свой город.
Джелал-эд-Дин немедленно осмотрел подарок. Местоположение города ему понравилось, он удивился только, почему разрушена городская крепость.
Тогда-то марагцы и упали в ноги султану. Рыдая, стуча головами о землю и бия себя по голове кулаками, рвя на себе волосы и одежду, расцарапывая себе лицо, они пожаловались султану на тех же грузин. Они говорили, что их правитель Узбег ничего не хочет знать, кроме пиров и охоты. У Адарбадагана нет хозяина, нет единой твердой руки. Грузины охотятся за мусульманами, как орлы за жалкими лисами. Ни войска, ни крепости им не противостоят. Как видит султан, стены города начисто разрушены ими.
Джелал-эд-Дин потребовал карту. Грузины живут далеко на севере. Не может быть, чтобы они приходили сюда, в столь далекие для них земли. Но марагцы стали убеждать султана, что грузины много раз спускались ниже их города, что они осаждали даже Казвин, что они дошли до самого Ромгура, почти половину Ирана обложили данью.
Найдя на карте Казвин и Ромгур, султан пришел в великое возмущение.
— Неужели, — воскликнул он, — в столь великой стране и во всем мусульманском мире не нашлось человека, который мог бы остановить неверных, остановить и жестоко покарать.
— Нет у нас хозяина, — повторили марагцы. — Некому защищать нас от неверных грузин. Если ты не заступишься за нас, нам придется бросить свои земли и бежать куда-нибудь дальше. Правда, есть один выход: принять ненавистную нам Христову веру, поклониться проклятому их кресту.
Возмущение султана обратилось в гнев. Он вошел в мечеть, взял в руки Коран и поклялся над священной книгой предать Грузинское царство мечу и огню. «Клянусь навсегда сокрушить гордыню грузин», — закончил султан свою гневную, но твердую речь.
Султан знакомился с городами Адарбадагана. В какой бы город он ни вошел, всюду ему говорили одно и то же: грузины сильны, грузины нападают и обижают, нет никаких сил бороться с грузинами.
Султан перелистал множество государственных книг. Он узнал, что вот уже сто лет грузины держат верх над соседними странами ислама, но вопросы веры волновали султана во вторую очередь.
Он подсчитал, сколько городов было разграблено грузинами на протяжении века, сколько раз подвергался нападению один и тот же город, сколько богатств доставалось победителям во время каждого нападения, сложил все вместе и понял, что грузины обладают сказочными, несметными богатствами, что, вероятно, это теперь самая богатая страна в досягаемости его, султана Джелал-эд-Дина, длинного и могучего меча.
Магометанам он говорил, что намерен бороться за чистую веру, а сам шел за чистым золотом, за драгоценными камнями, за коврами и шелком, за грузинской сталью, незазубривающейся в жестоких боях. Он принял решение одним ударом уничтожить Грузинское царство и завладеть всем, что в нем есть.
Из Адарбадагана Джелал-эд-Дин отправил послов к султанам Рума и Шама. Он сообщал единоверцам, что дом наконец обрел хозяина. Отныне султан будет охранять правоверных адарбадаганцев от засилия нечестивых грузин, а сами грузины будут жестоко, беспощадно наказаны. Султан для того и овладел Адарбадаганом, чтобы установить добрососедские отношения с султанами Рума и Шама.
И в Грузию тоже отправил Джелал-эд-Дин своих послов. Нужно было выиграть время, ввести грузин в заблуждение, напасть врасплох. Поэтому султан сделал царице Грузии довольно мягкое предупреждение, что если грузины будут и впредь беспокоить Адарбадаган, то им придется иметь дело не с адарбадаганцами, но с ним, султаном Хорезма Джелал-эд-Дином. Но он-то, султан, желает больше всего мира и добрососедских отношений с прекрасной Грузией.
Нужно сказать, что грузины плохо разбирались во всем, что происходило тогда на Востоке, за пределами их государства.
Первая стычка с монголами закончилась победой грузин. Эта победа считалась великой и доблестной. Еще бы! Монголы завоевали и разорили множество могучих стран, самого хорезмшаха они выбросили на пустынный остров среди Каспийского моря, где он и умер от тоски или с голоду. Никто не осмеливался противостоять монголам. Только от границ Грузии они вынуждены были повернуть обратно. Это ли не победа, это ли не могущество Грузии, это ли не слава в веках!
На самом деле все выглядело немного по-другому. К грузинской земле подошли разведчики монголов, небольшие отряды, ведомые Субудаем и Джебе. Они не собирались завоевывать Грузию и вообще Кавказ. Им предписывалось разведать Иран, южные границы России и вернуться восвояси по северному берегу Каспия. Вот почему монголы не приняли повторного боя с грузинами, а вовсе не благодаря могуществу Грузии или своей собственной слабости.
Грузины же расценили уход монголов как вынужденное позорное бегство от грузинского меча, не подозревая, какие черные тучи, какой ураган, какой смертоносный ветер пустыни движется вслед за первыми, осторожными отрядами. Отдаленное дуновение горячего ветерка они приняли за раскаленный пустынный смерч, не имея никакого представления о его подлинной сокрушающей силе.
Смерч шел, сметая на своем пути все: крепости, города, государства, целые народы. От этого-то смерча и бежал Джелал-эд-Дин.
Грузины рассуждали просто: если султан бежит от татар, которых разбили мы, грузины, значит, он слаб, гораздо слабее нас. А если так — не нужно его бояться. Между тем по следу Джелал-эд-Дина шел сам Чингисхан, кровавый Чингисхан, при нем были четыре его сына, и каждый купался в крови не меньше своего жестокого отца. Они вели войска, которые невозможно было бы сосчитать. Бессчетны были пленные, передвигающиеся вместе с войском. Монголы посылали пленных вперед на штурм крепостей, а сзади выставляли метких и беспощадных лучников. Впереди для пленных была хоть искра надежды — не каждого убивало во время боя, сзади надежды не было никакой.
Вся эта орда двигала впереди себя китайские стенобойные машины. Если не было под руками достаточно тяжелых камней, рубили вековые деревья шелковицы и чинары. Огромные стволы летели по воздуху легко, как солома по ветру, но, попадая в крепостные башни, они рушили своды, сложенные из больших камней и скрепленные крепчайшим раствором.
Где было возможно, монголы открывали шлюзы каналов и затопляли села и города. Было от чего спасаться Джелал-эд-Дину. Только грузины мерили силу Чингисхана по его передовым разведывательным отрядам, действительно побежденным грузинами, действительно повернувшим обратно от границ Грузинского царства. Грузинские военачальники не имели даже отдаленного представления о мощи гонителей Джелал-эд-Дина.
Поэтому предупреждение султана они сочли хвастовством. Избалованные победами в течение целого века, грузины не испугались появления в Адарбадагане хорезмийского султана. Еще и еще раз они говорили сами себе: монголы, которые гонят Джелал-эд-Дина, не могли победить нас, значит, и он с нами ничего не сможет поделать.
Однако от лазутчиков из Адарбадагана шли вести одна неприятнее другой. Лазутчики доносили и о многочисленности хорезмийского войска, и о прекрасном вооружении хорезмийцев, и о том, что султан поднимает правоверных на священную войну против христианского Грузинского царства. Сообщалось и о том, что нападение будет внезапным.
Тревога мало-помалу овладела правителями Грузии, и они начали принимать ответные меры. Прежде всего, чтобы усыпить бдительность Джелал-эд-Дина, они послали ему богатые подарки и заверили в безопасности Адарбадагана. В то же время во все концы страны были посланы царские скороходы: спешно собирались войска.
К походу на Грузию Джелал-эд-Дин готовился в строгой тайне. Он притворился, что занят делами Адарбадагана. И действительно, ему показалось мало одной покорности Узбега, сидящего в укрепленном городе. Султан неожиданно поднял войска и окружил столицу Узбега.
Узбег, привыкший развлекаться и пьянствовать, давно уж переложил управление страной на свою жену Мелике-хатун. И теперь, когда войска Джелал-эд-Дина обложили Тавриз, Узбег успел ускользнуть, а защиту города пришлось возглавить царице. Мелике-хатун сама стояла на крепостной стене в рядах сражающихся тавризцев. Тавризцы, видя мужество царицы, сражались отважно. Однако каждый понимал, что город обречен и рано или поздно придется сдаться. На шестой день осады царица положила город к ногам султана, выговорив право себе и своим приближенным уйти из города в крепость Хой.
Джелал-эд-Дин выделил для сопровождения царицы большую охрану, а сам вступил в Тавриз. В этом городе он провел несколько дней. На эти дни приходится самая энергичная и самая тайная подготовка султана к походу на Грузию. Именно из Тавриза, именно в эти дни он разослал эмиров для полного сбора войск. Он указал им тайное место сбора всех войск на севере Адарбадагана, сам же сделал вид, что собирается на юг. С особенной пышностью и торжественностью он отправил на юг страны свой гарем.
Именно в эти дни Джелал-эд-Дин через вернейшего человека пригласил к себе одного крупного иранского купца из каравана, отправляющегося в Ширван. Сам приход купца был обставлен строжайшей тайной. Купец пришел ночью через потайную дверь. Даже при дворе султана никто не знал ни о приходе купца, ни тем более о содержании длинного ночного разговора Джелал-эд-Дина с иранским гостем.
Наконец, когда все было готово и тайное все равно должно было сделаться явным, султан неожиданно покинул Тавриз и за одну ночь прискакал к своим войскам, собравшимся в условном месте. Быстрым маршем повел он войска в глубь грузинских земель. Всех встречных и поперечных задерживали и отправляли в тыл, дабы весть о передвижении войска не могла дойти до грузин раньше времени.
— Отдых только в Тбилиси, — объявил султан Джелал-эд-Дин своим военачальникам, а через них и войскам. Заодно намекнул на то, какой это будет отдых. Грузинки — красивейшие женщины на земле, грузинское — лучшее на земле вино, а также грузинское золото все будет отдано в руки солдат, ибо сам Тбилиси будет отдан победителям на три дня и три ночи.
Каждый воин надеялся захватить в Тбилиси так много, чтобы потом хватило на всю остальную жизнь.
Обещанье Джелал-эд-Дина распространилось по мусульманским провинциям. Войска начали обрастать, как снежный ком, искателями удачи. Множество турок, персов, курдов, арабов, адарбадаганцев примкнули к войскам Джелал-эд-Дина уже во время похода.
Конечно, никто не говорил вслух о золоте и серебре, якобы награбленных грузинами у мусульман, когда еще не было такого вождя, как Джелал-эд-Дин, и якобы спрятанного в горных пещерах Грузии. Говорили не о золоте, а о вере. Шли именем Магомета против имени Христа.
Да, не было у магометан вождя, и грузины делали что хотели. Больше века они разоряли и унижали правоверных, и все потому, что не было сильного вождя.
Теперь появился Джелал-эд-Дин, великий уж одним своим происхождением, к тому же сильный, отважный, мудрый, твердый в вере. Что может остановить теперь мусульман? Что может спасти теперь грузин? Им придется ответить за то, что они держали в страхе и Арзрум, и Адарбадаган, и даже далекий Хлат.
По пути войска Джелал-эд-Дина разрастались, как обвал в горах. Султан хорошо понимал, что эта лавина сильна, пока незамедлительно двигается вперед. Если же ее остановят, то она растает и распадется. Поэтому скорее, скорее, пока грузины не собрались с духом, не вышли навстречу и не заступили пути!
Когда султан подошел к Араксу, ему встретились отряды разведки, высланные им самим. Эмир, возглавлявший разведку, был не в духе. Больше того, он казался испуганным. Оказывается, огромное войско грузин заняло позиции в неприступных горах.
— Что значит огромное войско? — с раздражением переспросил султан. Сколько этих грузин? Больше, чем нас?
— Им нет числа. И нельзя подсчитать. Лагерь их неприступен…
Джелал-эд-Дин не дал договорить эмиру. Он ударил его копьем, и так как был опытным воином, то попал в сердце. Остальных разведчиков взяли под стражу, чтобы слухи о могуществе врага не коснулись войск и не посеяли робости или даже страха.
Сам Джелал-эд-Дин вел себя так, как будто ничего не случилось. Он ударил плетью коня, и конь прянул в кипящие волны Аракса. Лавина войск перехлынула через Аракс.
Вскоре впереди показались разведчики грузин. Отряд в семь человек стоял на ровном открытом месте и как будто не собирался трогаться. Лавина войск растеклась по равнине и двигалась теперь, как темная грозовая туча. Когда до грузин оставалось расстояние полета стрелы, они поворотили коней и ускакали, оставив после себя легкое облачко пыли. Тотчас это облачко было поглощено пыльной бурей, поднятой полчищами Джелал-эд-Дина.
Неожиданно султан остановил войска. Равнина постепенно сужалась в глубокое тесное ущелье. Над входом в ущелье нависали отвесные высокие скалы. Высоко на скалах, называемых Гарниси, расположился лагерь грузин.
Не напрасно оробели разведчики Джелал-эд-Дина. Грузин действительно было много, и лагерь их мог показаться неприступным. Вся долина виднелась грузинам, как собственная ладонь. Любое движение не то что войск, каждого всадника нельзя было скрыть от их глаз. Укрепления ловко перекрывали ущелья, обойти лагерь было никак нельзя. Нужно было сокрушить — другого пути в Грузию для пришельцев не было.
Осторожность Джелал-эд-Дина, все его тайные приготовления оказались бесполезными. Грузинам стало известно все еще до того, как султан поделился своими планами с ближайшими помощниками в ратном деле. Внезапного нападения не получилось.
По сведениям разведки, грузин было от шестидесяти до восьмидесяти тысяч воинов. Были в грузинском войске леки, осетины, джики, дзурдзуки. То, что грузинские военачальники успели собрать их, еще раз говорило о том, что свои приготовления Джелал-эд-Дину не удалось сохранить в полной тайне.
Взять укрепление лобовым штурмом было нельзя. Оставалось или надеяться на чудо, или изобрести способ взорвать крепость изнутри.
Джедал-эд-Дин так расположил свои войска у подножия гор, что, если бы грузины осмелились спуститься, они были бы поглощены, как горная река поглощается необъятным морем.
Да, грузины не могли принести вреда Джелал-эд-Дину, сколько бы он здесь ни стоял. Судя по всему, они и не собирались нападать, они были дома, и торопиться им было некуда. Казалось, они век готовы любоваться со своих высот на живописный лагерь хорезмийцев.
Но султан-то пришел не любоваться грузинами, он пришел, чтобы разбить их и завоевать Грузинское царство. Нельзя было и уйти назад. Нельзя было покрывать себя позором в глазах воспрянувших духом мусульман. Мусульмане возложили на султана свои надежды, и он должен был их оправдать, если хотел оставаться полководцем, повелителем, всемогущим вождем.
Джелал-эд-Дин объехал свой лагерь. Ни у кого не спросил он ни одного совета, зато распоряжения так и сыпались одно за другим. Он отдавал свои распоряжения так, будто не хотел, чтобы эмиры успели их осмыслить и обдумать. Так оно было и на самом деле. Если эмиры поймут, что высоты Гарниси неприступны, и если это их мнение распространится в войсках, то у многих воинов пропадет охота стоять здесь и бесцельно ждать, а тем более идти на штурм заведомо неприступных скал. Те, что беззаботно присоединились к войскам султана уже в походе, все эти искатели удачи турки, персы, арабы, курды — все они разбегутся с той же душевной легкостью, с какой встали под знамена Джелал-эд-Дина.
Каждый день неподвижного стояния будет стоить сотен и тысяч человек. А простоять придется не день, не два, а кто знает, может быть, целый месяц. У самого султана терпения хватило бы и на год. Важно было теперь вооружить таким терпением и всех бойцов.
А что же делалось у грузин? Как только разведчики, прискакавшие на взмыленных лошадях, донесли, что войска неприятеля пересекли Аракс, грузины приготовились к бою. Каждый занял свое, заранее намеченное место, все стали наблюдать за расстилающейся у подножия скал равниной. Впрочем, мало кто верил, что хорезмийцы с ходу полезут на штурм высот.
Действительно, войска султана замедлили движение, растеклись по равнине и постепенно образовали лагерь.
Мхаргрдзели собрал начальников и в сопровождении Варама Гагели, обоих Ахалцихели, Сурамели, Бакурцихели, обоих Джакели, Дадиани, сванского эристави Маргвели и своего племянника Шамше, сына Захарии, выехал на обзорную высоту.
— Вон их сколько! Они заполнили всю долину, как саранча, — вырвалось у Шамше.
— Твоему отцу приходилось видеть и больше. Но он не удивлялся многочисленности врагов, он бесстрашно бросался в атаку и разгонял их, словно овец, — строго сказал ему Иванэ.
Дело в том, что Шамше очень не хотелось в этот поход, и Иванэ увез его почти силой. Сына величайшего полководца Грузии, сына знаменитого амирспасалара не тянуло на поле боя. Жизнь при дворе царицы, пиры и светские развлечения, охоты больше привлекали Шамше, нежели свист стрел и стук мечей о мечи.
Его поколение, золотая придворная молодежь, считало, что достаточно повоевали их деды и отцы, что дедовских и отцовских заслуг перед родиной хватит и на их долю. Им, новому поколению, можно отдохнуть от боевых доспехов, жарких сеч и вообще от обязанностей перед страной и народом. На их долю досталось пожинать плоды, посеянные отцами, и наслаждаться всеми утехами беззаботной мирной жизни.
Конечно, пока отцы живы и руки их не устали рубить врагов, этой молодежи обеспечена сладкая, беспечная жизнь. Но отцы уйдут (ведь нет уже амирспасалара Захарии!), высохнет на земле кровь врагов, пролитая ими, и что будет тогда? Кто будет защищать такого вот Шамше, кто обеспечит ему наслаждение мирной жизнью?
Да не один Шамше… Потомки славных визирей и вельмож словно соревнуются друг с другом в роскоши и бездумности, в прожигании жизни. Они спорят друг с другом из-за красивых наложниц, но разучились спорить с врагами из-за соседних земель. Ради объятий случайной женщины они теряют деньги, именья, честные имена.
Но не сами ли отцы виноваты в том, что так изнежились дети? Иванэ чувствовал теперь и свою вину, как дядя Шамше, как отец Авага. Шамше еще ничего, все-таки он стоит здесь, рядом, приподнявшись на стременах. Своего же собственного сына Авага так и не удалось заманить в поход. Сбежал по дороге, тянет сейчас где-нибудь вино, посадив на колени соблазнительную красотку.
Возможно, поздно перевоспитывать детей, их может исправить теперь только сама жизнь, и, судя по всему, эта жизнь не за горами. Зазубрившиеся в боях отцовские мечи перестанут разить, и начнутся кандалы, цепи, ярмо и плеть. Тогда протрезвеют эти баловни, но будет поздно…
Конь Иванэ остановился перед обрывом. Иванэ очнулся от горьких мыслей. Привстав на стременах, он вглядывался в расположение вражеских войск.
— Если мы не сделаем глупости и не спустимся к ним, им сюда не подняться, — сказал с улыбкой сванский эристави.
— Может, они и попробуют подняться, но расшибут себе нос, — добавил Варам Гагели.
— Так и решим. Если они хотят воевать, пусть соизволят подняться к нам. Это решение я считаю окончательным, — обратился Иванэ Мхаргрдзели к военачальникам, столпившимся за его спиной.
— Мы согласны, — подтвердили военачальники.
— За султаном гонится орда Чингисхана, он не может вечно стоять перед нашим лагерем. Или он ринется на нас и погубит все свое войско, или станет добычей стаи волков, идущих за ним по следу.
— Нас обрадует и то и другое, — вступил в разговор Бакурцихели. Неужели он не догадался спросить у монголов, стоит ли бежать в сторону Грузии? Спросил бы у тех, кого мы три года назад прогнали, как стадо баранов. Да, мы прогнали тех самых монголов, которые развеяли по ветру войска и отца Джелал-эд-Дина, и его самого. Зря не посоветовался с ними, может быть, они отсоветовали бы ему совать свой нос в Грузинское царство?
— Должно быть, султан совсем ошалел от поражения и бегства, — вставил Сурамели. — Вот и мечется из стороны в сторону. Нет у него на земле пристанища.
— Бойся человека, у которого нет больше ни своего места на земле, ни имени, — медленно произнес Шалва Ахалцихели, и это прозвучало, как изречение из какой-нибудь книги.
— Бездомная собака становится бешеной, и укус ее бывает опасен, добавил Дадиани.
— Да, но в грузинском войске не найдется задниц для зубов султана. Ведь прежде чем укусить за задницу, нужно ее увидеть, — сказал, хохоча, сванский эристави.
Все рассмеялись на немудреную шутку добродушного рыцаря-великана.
— Боюсь, что монголы научили его кусаться как следует. Сколько уж времени они гонятся за ним и кусают именно за то самое место.
— Да. Голову-то он всегда успевает унести, а вот хвост…
Грузины хохотали, едва удерживаясь в седлах от смеха. Они знали, что в эту минуту, внизу, в долине, согнанный со своих земель, ожесточившийся предводитель хорезмийцев думал о тех же самых монголах. Он думал о том, как лучше использовать против грузин все, чему он научился от своих преследователей во время многочисленных и всегда неудачных стычек. Мудр и коварен великий воин Чингис. Неужели Джелал-эд-Дин ничему не научился у него за это время?
Поведение грузин в первую ночь должно было рассказать о многом. Если они действительно многочисленны и чувствуют свою силу, вероятно, они спустятся, чтобы напасть. Уж если нападать, то именно в первую ночь, не дав хорезмийцам отдохнуть и опомниться. Ринулись бы с гор, как ястребы, чтобы разгромить и развеять.
Внезапное нападение грузин могло бы обернуться им на пользу. Если бы их успех был серьезным, то хорезмийский лагерь смешался бы, может быть, Джелал-эд-Дину пришлось бы уйти. Но даже в случае решительного отпора все же налет грузин внес бы беспокойство в хорезмийский лагерь, пришлось бы торопиться со штурмом Гарнисских высот. Но об них можно разбиться, как разбивается морская волна о скалы.
Как только стемнело, султан произвел перестроение в войске. В центре он расположил конницу. Это были прекрасно вооруженные хорезмийцы. Левый фланг заняли пешие отряды, справа расположились лучники.
Джелал-эд-Дин долго не мог уснуть. Он все глядел на вражеский лагерь, стараясь проникнуть в сокровенные мысли грузин, разгадать их намерения.
Грузины между тем разожгли костры. Они осветили свои высоты так, словно там был не военный лагерь, да к тому же еще и осажденный, а торжественный свадебный стол.
Огромное зарево стояло над Гарниси. На фоне зарева перемещались какие-то черные тени, и все это походило на уголок преисподней, где грешники жарятся на огне. Так казалось Джелал-эд-Дину, потому что всех грузин он считал неверными, то есть грешниками, достойными самой жестокой казни.
Однако голоса грузин не были похожи на стоны и вопли поджариваемых мучеников. В небо возносились возбужденные голоса и радостные крики; по шуму грузинского лагеря султан понял, что грузины ни во что не ставят близость его, Джелал-эд-Дина, многочисленных войск и ведут себя так, точно они не на поле боя, а на храмовом празднике.
Эта беззаботность врагов сказала опытному полководцу больше, чем сказали бы все разведки. Было очевидно, что грузины и не подумают спуститься вниз, чтобы обеспокоить себя ночной битвой. Они считают себя в такой безопасности, что, по-видимому, утратили самую необходимую в условиях войны бдительность.
Но действительно ли неприступно Гарнисское укрепление? Разве не брал Чингисхан, разве не брал сам Джелал-эд-Дин еще более неприступных крепостей? Да и какое значение имеет неприступность тупых и холодных скал, если люди, сидящие на скалах, недостаточно осторожны и бдительны?
И второй день прошел спокойно. Как только стемнело, султан приказал потушить огни, чтобы воины успели хорошенько выспаться.
В грузинском лагере, напротив, так же как и вчера, долго не смолкал шум. Но понемногу затихло и на горе. Один за другим погасли костры. Только кое-где, на самой передовой линии, мерцали отблески небольших костров. Чувствовалось, что только здесь, на передовой, не спят караульные, тогда как весь остальной лагерь спит мертвым сном. В тишине настороженности наступил рассвет третьего дня.
В войсках хорезмийцев появились недовольные. Многим не нравилось бесцельное стояние посреди пустынной равнины на глазах у грузин. Иные нетерпеливо ратовали за немедленный штурм высот, иные втихомолку подумывали, как бы сбежать домой. Уход из лагеря хотя бы незначительной части воинов поколебал бы уверенность и стойкость духа оставшегося большинства. Джелал-эд-Дин знал обо всем этом и думал, чем бы занять бездействующие войска.
Лагерь стоял неподалеку от богатого и неукрепленного города Двина. Было известно, что грузинского гарнизона в Двине нет. Можно напустить на Двин жадных до добычи адарбадаганцев или туркменов. Недовольство в войсках затихнет, появится богатая добыча. Кроме того, разорением Двина, может быть, удастся выманить из Гарнисских скал грузинские войска.
Грузинский амирспасалар собрал в своем шатре военный совет. Все подтвердили согласие с первоначальным решением — не ступать ни шагу с укрепленных высот и ждать врага здесь, на высоте. Военный совет мог бы на этом и закончиться. Но неожиданно слово попросил Иванэ Ахалцихели. Это было тем более неожиданно, что именно он ратовал с самого начала за неподвижное сиденье в укрепленном лагере. Слово Иванэ разрушило единогласие совета.
— Мы рассуждаем как будто правильно, Гарниси — неприступная крепость, и взять ее очень трудно. Нам выгоднее сидеть и ожидать, что предпримет враг. Мы у себя дома, а они пришли издалека. Мы никуда не торопимся, а они спешат и нервничают. Они не могут стоять без конца, они будут вынуждены атаковать нас. Дождавшись подходящего момента, Джелал-эд-Дин обязательно пойдет на приступ. Численность войск султана во много раз превышает наши войска. Известно, что Джелал-эд-Дин ожидает подхода свежих войск.
Мы должны подумать о том, что совершенно неприступных крепостей нет, Гарниси взять очень трудно, но возможно. В конце концов султан пожертвует сотней тысяч бойцов, положит их на наших высотах, но откроет путь остальным сотням тысяч.
Что для него потеря ста тысяч человек? Ради покорения Грузии можно пойти и на большие жертвы.
Так это будет или не так, но война для нас уже неизбежна. Джелал-эд-Дин не уйдет. Значит, можем ли мы надеяться на неприступность нашего лагеря и сидеть сложа руки? По сравнению с пришельцами, наше войско малочисленное и слабее.
Мхаргрдзели давно уже сидел насупив брови. Речь Иванэ Ахалцихели не нравилась ему с самого начала. Он хмурился все больше и больше и наконец, когда было упомянуто о сравнительной слабости Грузии, не сдержался и воскликнул:
— Как будто здесь еще ни разу не говорили о слабости грузинского войска! А из такой крепости, как наша, десять тысяч могут отразить нашествие всех мусульман, вместе взятых.
— Мы не должны надеяться только на героизм грузинских воинов. Пока есть время, нужно собрать дополнительные войска, и тогда наше сердце будет спокойно.
— Не знаю, у кого как, а у меня и сейчас спокойно на сердце, отпарировал Мхаргрдзели и высокомерно улыбнулся.
Иванэ Ахалцихели ничего не ответил на последние слова амирспасалара. Он продолжал говорить свое:
— В ожидании новых войск нужно расположить обозы по гребням гор на большом расстоянии друг от друга. Будем жечь костры. Султан подумает, что нас больше, чем на самом деле.
— Это придумано неплохо, — одобрил Дадиани.
— Время от времени нужно делать небольшие вылазки, тревожить врага, заставить его держать все войска здесь, чтобы он не разорил остальную часть страны, оставшуюся беззащитной.
— Кто это говорит, Иванэ или его брат Шалва? — ядовито улыбнулся Мхаргрдзели.
— У брата Иванэ Ахалцихели есть своя голова на плечах и есть свой язык, — вспыхнул Шалва. — Я сам скажу, когда у меня будет что сказать.
Но Мхаргрдзели не унимался. Он все больше мрачнел и смотрел теперь на Шалву совсем исподлобья.
— Под остальной, незащищенной частью страны Иванэ подразумевает, конечно, Двин. Еще бы! Двин — владение Шалвы. А своя рубашка всегда ближе к телу. Что ж советует нам почтенный военачальник? Ради одного Двина погубить всю страну? Я тоже печалюсь о владениях дорогого Шалвы. Но любовь к царице и ко всей Грузии не велит мне жертвовать интересами государства ради чьих-нибудь личных интересов, даже моих собственных.
— Пусть покарает бог того, кто меньше тебя любит и Грузию и царицу! — вскричал Шалва и вскочил на ноги.
Немедленно вскочил и Мхаргрдзели. Оба схватились за мечи.
— Если не хватает терпения выслушивать других людей, зачем было собирать военный совет? Зачем позвал нас к себе в шатер, амирспасалар? — вспылил Иванэ Ахалцихели.
— Больше я сюда не ходок! Война впереди! Она покажет, кто из нас больше любит и трон и родину! — Прокричав это, Шалва широко откинул полог и вышел из палатки командующего.
Иванэ молча последовал за братом.
Мхаргрдзели долго не мог успокоиться, пальцы его еще судорожно сжимали рукоять меча, когда в шатер ворвался гонец.
— Хорезмийцы напали на Двин. И сам город, и прилегающие к нему земли преданы огню и мечу! — выкрикнул гонец, преклонив колена.
Амирспасалар, улыбнувшись, окинул взглядом оставшихся на месте военачальников.
— Теперь вы видите, что беспокоило братьев Ахалцихели. Я тоже опечален судьбой Двина, но война есть война. Вы думаете, Джелал-эд-Дин ради добычи разорил наш город? Нет, он хочет выманить нас с Гарнисских высот. Но мы не клюнем на приманку султана. Поскольку ваше мнение совпадает с моим, мы не тронемся с укрепленных позиций и терпеливо будем ждать дальнейших действий врага. Совет окончен, можете идти.
Добыча Джелал-эд-Дина оказалась богатой. Он разорил один из цветущих уголков Грузинского царства. Он разорил его на глазах у грузинской армии, и та не сдвинулась с места. Сомнений быть не могло: грузины боятся открытого боя на ровном месте. Их меньше, они слабее. Значит, третьего выхода нет, нужно либо штурмовать Гарнисские скалы, либо уходить. Но уходить тоже нельзя. Значит, остается одно… Султан приказал отодвинуть далеко назад гарем, стада и обозы. Пусть грузины подумают, что султан удовольствовался разорением Двина и снимает осаду.
Из Тбилиси в стан амирспасалара пришла радостная весть: у царицы Русудан родился наследник.
Весть о здоровье царицы и о рождении наследника обрадовала Мхаргрдзели. Он приказал выстроить войска. В сопровождении военачальников он объехал все отряды и поздравил воинов с радостной вестью. Огромного роста, он ехал на крупном белом жеребце и громовым голосом провозглашал:
— Да здравствует царица! Да здравствует наследник!
Войска отвечали перекатывающимся «ваша!». Гул все нарастал, ширился, наполняя окрестные горы.
Войсковые командиры сразу заметили, что в свите командующего нет ни Иванэ, ни Шалвы Ахалцихели, самых любимых полководцев. Шалва и Иванэ стояли перед отрядами, подчиненными непосредственно им. Они встретили командующего в строю. Но когда амирспасалар проехал мимо них, они по уставу войск должны были следовать за командующим, и они последовали за ним. Мхаргрдзели обернулся к братьям и сказал:
— В такой день нехорошо оставаться в ссоре, — и первый протянул руку.
Оба брата по очереди молча пожали ее.
Торжественный шум в грузинском лагере Джелал-эд-Дин расценил по-своему. Он подумал, что удалась его хитрость и что грузины объявили боевую тревогу. В сопровождении эмиров он объехал свой лагерь. Его жены уже были посажены на коней. Их везли с шумом, с нарочитой торжественностью, можно было подумать, что сдвинулось с места целое царство, а не один лагерь. Бесчисленные стада сначала разогнали по степи, а потом начали собирать. Пастухи разъехались в разные стороны и подняли беспорядочный шум. Заскрипели арбы обоза, нагруженные провиантом, женами и детьми хорезмийцев.
Вместе с вестью о том, что лагерь Джелал-эд-Дина снимается и уходит, в грузинском стане распространился слух, что монголы подступили к Тавризу. Этот слух оправдывал поспешность, с которой уходили войска султана. Никто не знал, как распространился этот слух. На самом деле ложное известие о близости монголов распространили караванщики Хаджи Джихана, того самого купца, с которым Джелал-эд-Дин имел тайное свидание перед самым выступлением.
Вслед за слухами в гарнисский лагерь грузин неожиданно заявился и сам Хаджи Джихан. Он пожелал видеть главнокомандующего наедине, и его тотчас же проводили в шатер амирспасалара.
Мхаргрдзели был наслышан о Хаджи Джихане как о честном и богатом купце. После взаимных приветствий иранский купец открыл шкатулку и преподнес амирспасалару гигантскую жемчужину. Она была едва ли не с голубиное яйцо. Мхаргрдзели хорошо разбирался в драгоценных камнях. Знал он цену и жемчугу. Как только жемчужина перекатилась на его ладони, он сразу же понял, что у него в руках знаменитая на всем Востоке жемчужина, которую называют «безродной».
Но вообще-то Мхаргрдзели не очень удивился жесту иранского купца. Приходилось и раньше, во время торговых сделок или государственных договоров, принимать драгоценные подарки от купцов или иноземных послов.
— Весть, которую я принес, дороже этой жемчужины, — заговорил иранец. — Приехавшие из Гандзы купцы уверяют, что монголы окружили Тавриз. Надо ждать с минуты на минуту, что султан Джелал-эд-Дин снимется с места и побежит.
— Пускай стоит сколько угодно его душе, — засмеялся грузин, самодовольно поглаживая белую выхоленную бороду.
В этот момент полотнище шатра приподнялось, и сразу две головы юного Шамше и великана сванского эристави просунулись в шатер.
— Выходи, дядя, хорезмийцы бегут! — крикнул юноша.
— Атабек! Враг оставляет лагерь и бежит, — подтвердил и эристави.
Командующий схватил меч и, не забыв сунуть за пазуху драгоценную жемчужину, выскочил из шатра. Все военачальники уже были в сборе. Все были радостны, говорили возбужденно, перебивая друг друга:
— Недолго простояли хорезмийцы.
— Собирают палатки.
— Уже погнали стада.
Вскочив на коней, предводители грузинского войска выехали на обзорную высоту. С удивлением смотрели они на раскинувшуюся внизу равнину. Пыль, поднятая оживленным движением во вражеском стане, растекалась желтоватым облаком. Обоз и стада растянулись так, что передовые скрылись за горизонтом, а хвост еще находился в лагере и не распрямился сообразно дороге. В самом лагере тушили костры и складывали палатки.
— Неужели и вправду уходят? — усомнился вслух амирспасалар.
— Скатертью дорога! Скорее бы домой да помыться в бане, а то зудит от грязи и там и тут, — вслух же помечтал Шамше.
Ивакэ бросил на племянника недовольный взгляд.
— Почему не трогаются войска?
— Боятся нашей погони.
— Войска снимутся ночью в темноте.
— Нужно решить — преследовать нам их или нет.
— А зачем? Богатства у них немного, ни с чем пришли, ни с чем и уходят восвояси.
— Уж очень многочисленны и хороши стада.
— Но войска еще многочисленнее, не нужно об этом забывать. А стад у тебя, эристави, и без того хватает. Береги их, вместо того чтобы ставить на карту жизнь.
— Верно, стоит ли из-за баранов и лошадей затевать войну? Нужно радоваться, что они уходят без боя.
— Приглашаю всех в мой шатер, — возгласил командующий. — Выпьем еще раз за здоровье царицы и наследника. Один иранский купец преподнес мне большой бочонок вина, разопьем его вместе.
Братья Ахалцихели поговорили между собой, и старший обратился к командующему:
— Если разрешите, амирспасалар, мы останемся здесь. Нужно посмотреть, что будут делать вражеские войска.
— Следить за вражескими войсками есть кому, кроме вас. Но если вы не желаете пировать вместе со всеми, оставайтесь, неволить не собираюсь.
Командующий круто повернул коня и поскакал к своему шатру. Военачальники, все еще радостные и возбужденные, поскакали за ним. Высоту не оставили только братья Ахалцихели, сомневающиеся в истинном намерении врага снять осаду.
Стемнело.
Темная душноватая ночь разлилась вокруг. Братья Ахалцихели до боли в глазах вглядывались в безлунную черноту, стараясь хоть что-нибудь разглядеть или угадать во мраке. Но темнота была плотной и непроглядной. Не скрывала ночь только шума. По ржанью коней, по гулкому топоту бесчисленных копыт было похоже, что лагерь не убывает, а пополняется. Более того, шум приближался как будто из глубины долины, ближе к высотам, к передовой линии расположения войск. Шалва приказал потушить все огни, проверил караулы. В тишине и темноте тихо переговаривались братья:
— Не верю я, что Джелал-эд-Дин собрался уходить.
— Да, он ушел бы тихо. А если бы и был какой-нибудь шум, он удалялся бы, а не приближался к нам.
— Может быть, все это лишь военная хитрость?
— От султана всего можно ждать.
— Если наши догадки верны, на рассвете пойдут на штурм. Ну да ладно. Утро вечера мудренее. Нужно хоть выспаться до утра. Если бы командующий доверил, я завтра сам напал бы на них и разметал бы их по степи. Но Мхаргрдзели опять начнет говорить, что все это ради моего Двина. Да разве в Двине все дело. Своим бездействием мы воодушевляем хорезмийцев. Они убеждены, что мы боимся их, и, вот посмотришь, утром пойдут на штурм.
— Караулы не спят?
— Усталых я подменил.
— Командующий обиделся, может быть, сходить нам к нему в шатер?
— Не беда. Утро вечера мудренее. Нужно выспаться. Спокойной ночи, Шалва.
— Доброй ночи, брат Иванэ.
И братья заснули.
Джелал-эд-Дин расстанавливал войска, а сам прислушивался, прислушивался к чужому лагерю. Сначала в главной ставке грузин горели огни. Отблески костров трепетали высоко в небе. Вместе с ними возносились кверху многоголосые песни, хлопанье в ладоши, заздравные кличи и все остальные звуки и шумы, говорящие о беззаботном и разгульном веселье.
Должно быть, действует его верный Хаджи Джихан, лукавый иранский купец. Должно быть, грузины поверили, что хорезмийцы уходят, не попытав боевого счастья. Должно быть, крепким оказалось вино в бочонке Хаджи Джихана.
Итак, мы бежим, а грузины торжествуют по этому поводу. Хорошо. Подождем до завтра, увидим, кто побежит, а кто будет праздновать победу.
Постепенно затих грузинский стан, погасли костры, замолкли песни. К этому времени султан закончил все приготовления к бою. Он приказал эмирам идти отдыхать, помолился и уснул сам.
Спал он недолго. Поднялся, едва начался рассвет. Эмиры тоже все на ногах. Ждут у входа в шатер. Джелал-эд-Дин вышел и произнес боевую речь.
«Враг не хочет войны, потому что боится нас. Промедление выгодно для грузин, потому что они у себя дома. А у нас много еще дел впереди, кроме этих неверных гурджи. Мы не может стоять без дела.
Мы используем самый удобный час. Они думают, что мы ушли, и спят, напившись, в своих шатрах. Воспользовавшись их беззаботностью, обрушимся на них как гром, засыплем дождем железных стрел.
Помните слова Магомета: двадцать сильных мужей одолеют двести неверных. Сто обратят в бегство тысячу, ибо аллах дал нам неверных, чтобы было кого сокрушать. Так вперед же, на них, аллах все видит, он с нами, мы победим».
Небо стало сизым, как перья голубя, потянуло холодным ветром. Хорезмийцы пошли.
Торели проснулся, потому что стало зябко. Он потянулся так сладко, что чуть не захрустела поясница. И тут же услышал грохот обваливающихся камней и лязг металла. В следующее мгновение шум барабанов заглушил все остальные звуки. Около своей палатки Иванэ Ахалцихели садился на коня, отдавая какие-то распоряжения. Его брат Шалва скакал, размахивая саблей, и что-то громко кричал. Не прошло и минуты, как авангард грузинской армии, предводительствуемый братьями Ахалцихели, был на ногах.
Но близко уж со всех сторон неслись истерические крики: «Аллах! Ил аллах!» С боевыми криками хорезмийцы карабкались на скалы. Они хватались за кусты, за камни, умудряясь угрожающе размахивать саблями. Пока их заметили, они проделали большую часть пути.
— Аллах! Ил аллах!
Хорезмийцы карабкались под прикрытием града стрел, извергаемых отрядами лучников, которые тоже успели в темноте и тишине подойти почти к самым вершинам.
— Аллах! Ил аллах!
Словно отары овец, плотной однородной массой заполнили атакующие все склоны гор. Левое крыло хорезмийцев, под предводительством брата султана Киас-эд-Дина и Орхана, ожесточенно напирало на только что проснувшихся, как следует не опомнившихся грузин. Правое крыло осыпало грузин таким дождем стрел, что не оставалось в воздухе ни одной непронзенной точки.
Грузины тоже отстреливались, но дождь их стрел был пореже, тогда как стрелы атакующих создавали непроходимое пространство, благодаря чему беспрепятственно продвигались вперед пешие отряды Киас-эд-Дина и Орхана.
На этот опасный фланг прежде всего поспешили братья Ахалцихели. Увидев вождей, грузины вдохновились и бросились на атакующего врага. Завязалась рукопашная схватка. Войска хорезмийцев скатились к подножию горы. То, что враг дрогнул, не укрылось от опытного глаза Шалвы Ахалцихели.
— Бей их, громи, гони! — воскликнул Шалва и сам обрушился на стену врагов. Стена дрогнула и прогнулась. Но в то время как один фланг хорезмийцев постепенно сползал со склона к подножию, другой фланг достиг высот и начал разворачиваться на них. Фактически атакующие зашли в тыл отрядам Ахалцихели. Тогда старший брат перекинулся на высоты, и там закипела такая сеча, такая резня, что сначала ничего нельзя было разобрать. Все же у грузин было некоторое преимущество в позиции, хотя их было гораздо меньше. Вероятно, им удалось бы в конце концов отбить высоты, если бы в это время Джелал-эд-Дин не двинул свои центральные, свои основные войска. Железная конница султана с оглушительным шумом и дикими воплями двинулась на грузин.
Шалва, увидев надвигающуюся железную лавину, еще раз оглянулся в сторону главного грузинского стана: ведет ли наконец командующий главную армию грузин на помощь истекающему кровью авангарду? Но было тихо в стороне главной ставки, на помощь никто не шел. Уж восемь гонцов отправил Шалва к Мхаргрдзели с просьбой немедленно слать подкрепления. Ни один гонец не возвратился назад, как будто вся армия грузин или перебита, или ушла.
Нельзя было допустить, чтобы конница ворвалась на высоты. Это была бы полная и окончательная гибель авангарда. Лучших воинов из тех, что оставались в живых, Шалва расположил в центре неудержимой конной атаки. Рушили скалы, засыпали конницу тучами стрел и добились того, что центр отхлынул. Но фланги конницы продвигались вперед. Там некому было с ними биться, и Шалва понял, что нужно отходить, пока еще не замкнулось сзади намертво стальное кольцо.
Появился откуда-то с фланга разъяренный Иванэ.
— Где же наши? Что они собираются с нами сделать?! Шесть гонцов я послал к амирспасалару, а от него ни слова.
— Я тоже посылаю гонца за гонцом.
— Значит, нас обрекли на смерть?
— Не жалко наших голов, но если враг укрепится на высотах — проиграна вся война, проиграна Грузия!
— Я сам поскачу к Мхаргрдзели и либо зарублю его, либо пусть он ведет войска в атаку!
Иванэ повернул коня и ускакал в сторону главного стана.
Высоты между тем затопляла понемногу кипящая масса рукопашного боя. Горстка грузин тонула, захлебывалась в этой вязкой ужасной массе. Шалва Ахалцихели пока еще не падал духом. Опоздание грузин он считал военной хитростью Мхаргрдзели. Вероятно, амирспасалар хочет как можно больше хорезмийцев заманить на высоты, а потом ударить на них, сшибить с высот, чтобы они покатились, как камни. Разве не так же поступили грузины при царице Тамар в знаменитом Шамхорском бою? Тогда враги почти совсем уничтожили грузинский авангард. Судьба сражения висела на волоске, но тут навалилась основная армия и повернула дело.
Может быть, на это рассчитывает и Мхаргрдзели, но слишком долго уж он раскачивается.
Хорезмийцы окончательно затопили высоты. Бьются до последнего вздоха и падают отборные рыцари Грузинского царства. Копьем в пах пронзили коня под Шалвой, конь едва не придавил хозяина, когда упал на скользкую кровавую землю. Шалва и пеший не оставил меча. Он, правда, не видел уж, кого поражает меч. Как пьяный, махал он направо и налево, и там, куда поворачивался Шалва, редели ряды врагов, образовывалась брешь, потому что падало сразу несколько человек. Но стена пружинила, возвращалась на старое место, когда Шалва поворачивался в другую сторону. Руки делали одно, а голова думала о другом.
Неужели командующий принес нас в жертву, неужели из-за зависти к братьям Ахалцихели он губит и армию и страну? А другие грузинские полководцы? Двоюродный брат Шалвы Варам Гагели, старый боевой соратник, неужели и он оставил друга в беде? Где Бакурцихели, верный рыцарь двора, где благородный доблестный Цотнэ Дадиани? Где… В глазах у Шалвы зарябило. Верно, дотянулся до его шлема саблей какой-нибудь жалкий хорезмиец. Но не так-то просто сокрушить богатыря Шалву.
— Шалва! — услышал он сквозь шум в ушах голос придворного поэта Торели. — Лети в ставку. Или заруби атабека, или заставь поднять войска.
Но и в главную ставку нельзя ускакать Шалве. Догонит стрела, вонзится в спину, и скажут, что Шалва бежал с поля боя. Никогда еще Шалва не показывал врагам спины.
— Шалва, спасайся, беги! — в каком-то отчаянии крикнул Турман Торели, отбиваясь от четверых сразу.
После этого обреченного крика оставшаяся горстка грузин вдруг повернулась к врагам спиной, чтобы прорваться из окружения. Враги увидели, что знамя Грузии дрогнуло и двинулось к тылу. С новым ожесточением они бросились вдогонку за знаменем. Знамя закачалось, на мгновение высоко взметнулось над сечей и рухнуло в кровавую кашу.
Шалва схватился за правое плечо. Сквозь пальцы брызгала кровь. Окровавленной рукой он начал мазать лицо, и лоб, и щеки. Солоно сделалось на губах. Торели, обернувшись, увидел кровавую маску вместо лица Шалвы.
— Мажь и ты, мажь кровью лицо, примут за мертвеца!
Шалва упал и сразу затерялся среди бесчисленных трупов. Торели окунул руку в лужу чьей-то чужой (может быть, хорезмийской) крови и, разукрасив себе лицо, тоже упал на сраженных врагов и братьев.
Бегут над Шалвой и Торели пешие хорезмийцы, с улюлюканьем мчится конница. Некогда разбирать, кто жив, кто мертв. Вот перепрыгнули через Торели, вот поднялось копыто, брызнула чья-то кровь, полетели клочья мяса. Мчатся над поверженными грузинами враги, зов к аллаху не смолкает ни на секунду:
— Аллах! Ил аллах!
Мчатся… Мчатся… Мчатся… Свистят сабли, храпят кони, вопят люди, стучат копыта, звенит оружие. Мчатся, мчатся, мчатся. Господи, будет ли им конец. Их передовые должны были уж достигнуть главного лагеря грузин. Отчего же не слышно оттуда шума боя!
Шалва знает, как шумит рукопашная схватка и как шумит ничем не сдерживаемая погоня врага. Где же наши войска? Почему не вступают в бой? Что произошло там, в главном стане? Какое непоправимое несчастье, какая неслыханная беда!
Случилось что-то такое, за что Грузия расплатится не только тремя тысячами воинов авангарда, но что явится началом небывалого страшного бедствия.
Солнце поднялось высоко, на самую середину неба. Печет, калит августовское солнце Грузии. Хочется открыть глаза, разжать веки, склеенные чужой запекшейся кровью. Шум утих в отдалении. Остались только хрипенье и стоны раненых.
— Зачем мы спаслись, Шалва? Нужна ли нам теперь жизнь?
— О нет, теперь мне хочется выжить, как не хотелось никогда в жизни. Можно ли умереть, не узнав, кем и почему мы принесены в жертву, ради чего нас всех погубили? Господи, спаси меня от смерти и плена! И тогда… Пусть тогда изменник прячется, где захочет. Если он залезет в середину земли, я и там найду его, растерзаю собственными зубами. Кто б он ни был, Мхаргрдзели или кто другой…
Ахалцихели заскрипел зубами и вздохнул так тяжко, словно с этим вздохом избавлялся от тяжелой, давившей его и душившей злости.
Прорубившись сквозь передние отряды, хорезмийцы атаковали главный лагерь грузин. У атакующих был уже неудержимый разгон. Сопротивление передней линии послужило как бы тетивой, пружиной, задержавшей на время движение Джелалэддиновой тяжелой стрелы. Но тем легче и стремительнее рванулись они вперед. Грузинские войска дрогнули, смешались и скоро повернулись к врагу спиной. Военачальники напрасно старались остановить и организовать бегущих.
Бежали в панике, как наперегонки, падая в трещины, расселины, пропасти. Конники султана настигали бегущих, рубили их на скаку, сталкивали в овраги, захватывали в плен. Джелал-эд-Дин приказал преследовать бегущих до тех пор, пока не останется ни одного живого либо не плененного.
Четыре тысячи грузин легло на поле боя. Зарубленным во время погони не было счета. Не меньше того оказалось в плену. Джелал-эд-Дин объехал побоище, оглядел укрепления грузин и покачал головой.
— Такую победу могло даровать лишь провидение. Сокрушить такую крепость, развеять столь многочисленных и могучих врагов казалось выше человеческих сил. Слава аллаху, даровавшему нам победу!
Султан приказал поставить большой шатер на самой высокой горе и приготовился к приему добычи и пленных.
Солнце перевалило за полдень, но, кажется, стало еще горячее. Торели слышит, как мухи облепили его лицо. Они ползают, щекочут, кусают. Вот они ползут по усам, заползают на губы, на глаза. Что стоит шевельнуть рукой и прогнать их? Но шевелиться нельзя, по всему побоищу рыщут мародеры. Они шарят по карманам павших, снимают с них оружие, а тех, кто еще жив, утаскивают в плен. Стоит пошевелиться, как тут же налетят мародеры. И сам погибнешь, и погубишь Шалву.
Ахалцихели страдал не меньше Торели. И его облепили мухи, словно он весь намазан медом. Страшная пытка, но Шалва терпеливо переносит муки, не шевелится, не подает признаков жизни. Точно срубленный дуб среди молодых деревьев, лежит богатырь среди мертвых бойцов. Сам вытянулся, как мертвец, и даже дышит затаившись, чтобы ничем не выдать себя.
Мародеры прошли мимо, потом вернулись, с кого-то сняли кинжал, кого-то раздели и разули. Еще секунда, и они ушли бы, но тут один из них споткнулся и упал как раз на Шалву. Его щека лишь на мгновение прикоснулась к необъятной груди Ахалцихели, но и того мгновения было достаточно, чтобы упавший услышал гулкое и частое сердцебиение живого воина.
Мародер был молодой безусый парнишка. Торели видел, как он жадно приложил ухо к груди Ахадцихели и как замахал руками своим друзьям, чтобы те скорее подошли.
— Зачем звал?
— Что, попался живой? Матерый зверь. Наверно, грузинский вельможа.
— Жив, — подтвердил безусый, а сам все пристальнее вглядывался в лицо Шалвы. — Где-то я встречал этого человека и шрам на левой щеке тоже помню. — Полой одежды начал вытирать кровь с лица Ахалцихели. Разглядел, вскочил, как ужаленный змей. — Да это же Шалва Ахалцихели, о великий аллах! Это он, это он, величайший полководец Грузии, правая рука их царя.
— Не ошибаешься ли ты, парень?
— Как я могу ошибиться, если он на моих глазах надвое рассек моего отца. Это было в Нахичеване, когда грузины брали Нахичеванскую крепость.
— Ты разве там был?
— Вся наша семья была там. Грузины напали внезапно, и нас не успели вывезти. Я своими глазами видел, как мой отец замахнулся саблей, но эта грузинская собака опередила, и мой отец упал, перерубленный на две половины.
— Кушак дорогой, а ножны пустые, — по-хозяйски оглядывал хорезмиец свою находку. — Наверное, это его меч валяется рядом, переломленный у рукоятки. Рассказывают, что во время битвы он ломал по нескольку сабель и мечей.
Нахичеванец долго совещался со своими друзьями. Друзья убеждали парня убить воина и снять с него дорогую одежду. Нахичеванец доказывал, что если привести к султану живого Ахалцихели, то награда превысит стоимость одежды, как бы хороша она ни была.
Ахалцихели начали связывать. Когда веревка коснулась рук, у него появилось желание вскочить и раскидать мародеров, как щенков, и он мог бы это сделать, но благоразумие взяло верх. Все равно никуда не уйдешь с этого поля боя, с этих роковых Гарнисских высот. От бессильной ярости застонал и заскрежетал зубами Торели.
— Э, да тут еще один. Поведем к султану и этого.
Вскоре и придворного поэта грузинской царицы, и ее лучшего военачальника и советчика со связанными руками повели по тропинке к шатру Джелал-эд-Дина.
День клонился к вечеру, а пленники все шли и шли мимо султанова шатра. С пленными вельможами султан заговаривал, спрашивал, кто они, откуда, каковы их заслуги перед Грузией. Вельможи отходили направо, их ждала темница.
Простых воинов, без роду без племени, отводили налево. Ими будут торговать на базарах Адарбадагана, дабы пополнилась отощавшая казна хорезмийского предводителя.
К султану сзади подошел его брат Киас-эд-Дин, он наклонился к нему через плечо и тихо сказал:
— Сын моей кормилицы взял в плен величайшего вельможу Грузии, правую руку царицы…
— Кто таков?
— Шалва Ахалцихели, визирь, крупнейший полководец.
Как ни тихо говорил Киас-эд-Дин, в свите султана услышали имя Шалвы. Эмиры воздели руки к небесам и дружно заголосили:
— Слава аллаху!
— Велик аллах!
— О, торжествующая справедливость!
— Вот судьба всех неверных!
Один эмир, из бывших приближенных атабека Узбега, не удовольствовался восклицаниями, он упал перед султаном на колени и протянул к нему руки.
— Государь, покарай Ахалцихели. Среди всех неверных он был самым жестоким притеснителем мусульман.
— Что-то слишком вы обрадовались его позору. Должно быть, это был не последний воин?
— Это был первый воин, — подтвердил коленопреклоненный бывший визирь. — Но он был опасен и жесток не только на поле брани. Однажды Узбег послал меня послом к грузинам. К царю меня не пустили, а принял меня царский визирь Шалва. Узбег просил грузинского царя прекратить набеги на Адарбадаган. Тот, о котором мы теперь говорим, не дал мне докончить мою смиренную речь, он схватил меня за бороду и зарычал, как свирепый зверь: «Знай, что, если бы сам Али попался мне в руки, я и ему выдрал бы бороду, как тебе!»
Джелал-эд-Дин нахмурился. Рассказ бывшего визиря рассердил его.
— Ведут!
— Ведут! — закричали в толпе.
Султан все еще исподлобья, все еще с гримасой на лице взглянул в сторону криков. Морщины его вдруг разгладились, и что-то похожее на улыбку пробежало по тонким губам. Безусый щупленький паренек вел на веревке великана. Приотстав от них, другой хорезмиец тащил за собой связанного Торели. Хорезмиец так вцепился в плечо поэта, будто это был не живой человек, а тяжелый кошель с деньгами, тот самый кошель, который можно за этого человека получить. Ахалцихели остановился перед лицом султана.
— Ну где твоя непобедимость, о которой ходит столько легенд и которой ты сам кичился? Где твоя сабля, которая высекает огонь, где твой меч, разрушающий скалы?
Улыбка снова промелькнула по лицу султана. Он был достаточно умен, чтобы не глумиться над побежденным героем. Он смотрел глубже. Он видел тщету человеческих усилий и человеческой славы. Величие? Пустой звук. Ведь и сам Джелал-эд-Дин не раз уже мог оказаться в таком же положении. Сколько раз он бывал на волосок от плена, унижения или даже смерти.
— Война похожа на игру в нарды, государь, — спокойно, с достоинством ответил Шалва. — То выиграл, то проиграл. Вчера еще на небосклоне сияла моя звезда. Сегодня она померкла в лучах твоей победы.
Султану понравились слова Ахалцихели, понравилось и то, что в роковую для себя минуту Шалва не потерял самообладания и спокойствия, что не написано у него на лице лихорадочного желания поправить то, что поправить уже невозможно.
Тот же самый твердый характер помогал и Джелал-эд-Дину. Когда он чудом выскользнул из рук врага у Инда, разве не могло показаться, что все потеряно, и разве так казалось один только раз? Но он снова перепоясывался мечом, снова обретал силу, и вот еще одна победа на его, аллахом предначертанном, жизненном пути.
Султан задумался. Это ведь только первый бой с грузинами. Конечно, он основательно их потрепал, и дерево глубоко надрублено. Однако до столицы Грузинского царства Тбилиси — длинный путь. Грузия могущественна и богата. Соберется новое войско, снова придется сходиться с ним в каком-нибудь узком ущелье в горах. Война же, как правильно сказал этот грузин, похожа на игру в нарды: нынче выиграл, завтра проиграл. Нужны не только острота и крепость сабли, не только меч, осененный благословением аллаха, но и хитрость дьявола. Вот если бы привлечь этого первейшего человека в Грузии на свою службу…
— Развяжите ему руки.
Сразу же несколько человек бросились исполнять приказ султана. Шалва размял онемевшие кисти рук.
— Ответь, князь, приходилось ли воевать с монголами?
— Дважды я участвовал в сече с ними. И был даже ранен в кровопролитном бою.
— Ну и что? Каковы монголы? Можно ли их победить?
— Победить можно любого врага, если бог дарует победу, государь.
— Правильно, князь, побеждаем не мы, но бог. В руках аллаха и победа и поражение. Отныне будешь эмиром хорезмийского султана. Земель и рабов у тебя будет больше, чем было в Грузии. А будешь верно служить, и впредь не оставим нашей милостью. Тогда ты сам убедишься, что велик аллах, велика и милость его для тех, кто сворачивает с неверного пути на путь истины.
Ахалцихели опустился на колени и поклонился султану.
— Отведите его в шатер, как достойного эмира, приставьте рабов и слуг в соответствии с его благородством.
Султан приблизился и сам поднял Шалву с колен.
Шалва ступил три шага по дороге к шатру и вдруг резко обернулся, как будто его толкнули в спину. Перед султаном стоял Торели. Шалва второй раз опустился на колени, во второй раз поклонился султану:
— Государь, будь милостив, подари жизнь и этому человеку. Он мой двоюродный брат, он никогда не вмешивался в государственные дела, никогда не делал плохого мусульманам, он всего лишь придворный поэт Торели.
У султана по лицу пробежала жестокая судорога. Шалва понял свою неудачу и покорно опустил голову, потом медленно поднялся и побрел к шатру, едва переставляя ноги.
Джелал-эд-Дин между тем поднял глаза на пленника. Перед ним стоял красавец с широкими плечами и узкой талией. Несмотря на ширину плеч, он казался изнеженным и слабым.
— Развяжите руки.
Пленник долго сжимал и разжимал пальцы, так они затекли и онемели от веревки. Султан загляделся на его руки. Такие пальцы и такие руки бывают только у людей, имеющих дело с книгой и пером. Руки воинов, ремесленников и крестьян черны от солнца и грубы от работы. Плохи дела у грузинской царицы, если она посылает в бой придворных поэтов.
— Снимите с него пояс и кинжал, — велел султан, усмехнувшись, — для него это лишняя ноша.
Когда с поэта снимали боевые доспехи, из-за пазухи у него выпала небольшая книга. Сидевший позади султана худой седобородый человек привстал, чтобы разглядеть, что написано на обложке. Вышел вперед, поклонился султану и попросил разрешения поднять книгу. Он начал ее листать, и постепенно на лице его появлялось выражение удивления и даже восторга.
— Что там написано, Мохаммед?
— Это сборник арабских и персидских поэтов. Стихи отобраны с великим знанием и вкусом.
Мохаммед-эн-Несеви — начальник придворного дивана — передал султану книгу. Султан небрежно полистал ее, заглянул в конец, в середину и возвратил ее. Видно было, что пленник интересует его больше, чем арабские и персидские поэты, хотя бы отобранные с любовью и тщанием.
— Персидский язык знаешь?
— Знаю, государь.
— Арабский?
— Читаю и понимаю, что говорят.
— Но если ты знаешь по-арабски, почему не читал Корана?
— Читал, и не один раз, государь.
— Странно, почему же ты, читавший Коран, не принял веры пророка Магомета? И как же ты, читавший Коран, поднял руку на правоверных?
Торели вздохнул и замолчал. Несеви, как был на коленях, приблизился к султану и что-то начал шептать.
— Турецкий знаешь?
— Нет, турецкого не знаю совсем.
— На каком же языке ты пишешь стихи, на персидском или на арабском?
— Я грузин и пишу только по-грузински.
— Как? Разве можно писать стихи на других языках?! Кто же их будет читать?
— Мои стихи читают грузины.
— О аллах! Сколько же вас, грузин, жалкая горсточка, капля в море. Стоит ли тратить силы и писать стихи для маленькой кучки людей. Море — это Восток. И если бы ты был умнее, ты писал бы стихи по-персидски или по-арабски, и тогда весь Восток читал бы и знал тебя.
— Пусть по-персидски пишут персы, а по-арабски — арабы. Я грузин и люблю свой родной язык.
— Ну ладно, хватит! Счастье твое, что Мохаммед Несеви, для которого нет ничего дороже стихов, но верную службу которого мы очень ценим, заступился за тебя. Мы оставляем тебя в живых.
Несеви поцеловал подол Джелалэддинова халата, еще раз поклонился до земли, потом отвел Торели в сторону и позвал слугу. Он приказал отвести поэта в свой шатер.
С рождением наследника престола у златокузнеца Мамуки появилось много хлопот. Вельможи, богатеи, рыцари осаждали его мастерскую. Каждый хотел обзавестись подарком, достойным царицы Русудан.
Мастер работал не разгибая спины, не выходя за порог своего дома. Что делалось в городе, он не знал.
А в городе продолжались торжества. Царица благополучно разрешилась от бремени и подарила народу наследника. Радость радостей наполнила сердца грузин. Перед дворцом все время толклись люди. Они приходили справиться о здоровье царицы. На улицах и площадях было шумно и весело. Мастерские и торговые ряды, базары и лавки — все было закрыто. В столице прекратилась на время всякая деловая жизнь, о ней, казалось, забыли. Только в духанах и церквах кипело все, как в котле. День и ночь звонили колокола, совершались молебны во здравие царицы и ее сына. По всей Грузии шел великий пир.
Празднества кончились бы не скоро, если бы однажды под вечер в Тбилиси не влетел всадник, изнуренный, грязный, на запаленном коне, первый беглец с Гарнисского поля боя, доскакавший до столицы. Он подъехал ко дворцу, и больше его не видели, но по городу со зловещим приглушенным шипением как бы поползла огромная черная змея. Сами собой исчезли улыбки с лиц пирующих, прекратились песни, замолчали колокола. Город, кипевший тысячами разнообразных звуков, затихал, будто застывала, останавливалась постепенно кровь в жилах, как у человека, который умирает.
Все больше и больше черных всадников подъезжало ко дворцу. Из дворца во все стороны скакали гонцы, и вскоре весть о гарнисской беде наполнила всю страну.
Ни амирспасалар Мхаргрдзели, ни кто-либо другой из военачальников еще не доскакали до Тбилиси. Царица и ее приближенные не знали еще полностью, что за несчастье обрушилось на страну. Никто не знал, сколько погибло людей, в каком состоянии уцелевшее войско (и уцелело ли оно), кто из военачальников убит или в плену, кто остался в живых и на свободе.
Царице, только что разрешившейся от бремени, нездоровилось. Трогать ее с места и увозить куда бы то ни было запрещали врачи. Нужно было спешно собирать новое войско, укреплять столицу и обороняться до подхода главных сил, то есть тех войск, которые, предполагалось, уцелели после Гарниси.
Вновь загудели колокола. Но это был не торжественный, не праздничный звон. Глашатаи мчались по городу, передавая повеление правительства всем, кто может держать оружие, вооружаться для защиты царицы и родины.
Ничего не знал златокузнец Мамука, старательно выполнявший многочисленные заказы вельмож и богачей. Мастерская работала день и ночь. Мамука не обратил даже внимания на то, что вдруг замолчали все колокола, а потом заговорили вновь, но уже другим голосом.
Мамука не интересовался ничем, но жизнь сама постучалась к нему. Несчастье, обрушившееся на целое государство, задело и каждого человека в нем. Вдруг в мастерскую начали приходить заказчики, те, что поручили кузнецу приготовить подарки для царицы. Они требовали обратно свое серебро, золото, драгоценные камни. Мамука пытался сослаться на установленные сроки, но никакие сроки не интересовали больше их. Они хватали свои сокровища и спешно уходили из мастерской, они убегали без оглядки.
Мамука возвращал драгоценности их владельцам и вечером вдруг обнаружил, что у него на руках не осталось ни одного заказа и что завтра с утра и ему самому, и его мастерам и ученикам нечего будет делать.
Впрочем, в этот же день примчался конный глашатай и от имени царицы потребовал, чтобы Мамука вместе со всеми своими помощниками выходил на площадь.
На площади было полно народу. Здесь впервые Мамука услышал шепот о каком-то большом несчастье, о поражении и чуть ли не уничтожении грузинского войска. В точности никто ничего не знал, но у кузнеца заныло сердце, и он поверил этому предчувствию и понял, что действительно случилась большая беда.
Прежде всего он подумал о Торели. Он хотел тотчас идти к Цаго, но послышался голос царского визиря.
Визирь стоял на возвышении. Вокруг него толпились другие сановники двора. Все были взволнованны и бледны.
Визирь сначала ходил вокруг да около — говорил о непроверенных будто бы сведениях, о предполагаемом (но еще не действительном) поражении грузинской армии и неправдоподобной многочисленности врага.
Жители Тбилиси должны быть готовы к самому худшему. Каждый, если понадобится, должен сражаться до конца, чтобы не подпустить врага к столице. Если же за маловерие и грехи бог допустит и враг подступит к самому городу, придется закрыть ворота и встать на городских стенах. Лучше умереть, чем пустить врага в родную столицу.
Надо помнить, что наша обожаемая царица еще больна и не может покинуть город. Ее здоровье, ее жизнь, ее судьба, а вместе с тем и наши жизни, и наши судьбы, настоящее и будущее Грузии зависят теперь от нас самих, от крепости нашей десницы, от нашего мужества и от нашей любви!
Площадь ликующе загудела.
— Долгих дней царице Русудан!
— Да здравствует царица, да здравствует Грузия!
— Умрем за родную столицу!
Кричали, подбрасывали шапки, потрясали кулаками и саблями.
Мамуку тоже захватила волна возбуждения. Он тоже кричал и грозил кому-то кулаком, как пьяный, бегал по площади и кричал, кричал. Толпа понесла его в дальний угол площади, где раздавали оружие. В толпе было много армян. Мамука не удивился этому. Тбилисские армяне почти ничем уж не отличались от грузин, по крайней мере в любви к столице. Но зато кузнецу не понравилось, что тбилисские персы все столпились впереди и старались получить оружие даже раньше грузин. Они хватали сабли, щиты, стрелы, луки, громко клялись в верности Грузии и еще громче проклинали врага.
Получив оружие и узнав о месте сбора войска, Мамука заторопился к Цаго.
Накануне был пир, и Ваче изрядно выпил. Голова после вчерашнего бражничанья слегка гудела. Ваче лежал на постели, а дочка, очаровательная девочка по имени Цаго, ползала по отцу, щебетала и все старалась ухватиться ручонками за усы. Лела прибирала дом, напевая песенку.
В дверь громко, нетерпеливо застучали. Лела махнула Ваче рукой, чтобы тот накрылся одеялом, а сама побежала к дверям. Но Ваче не стал накрываться, он встал и быстро надел халат. Дверь отворилась, и в дом ворвался взволнованный, запыхавшийся Гочи.
— Извини, что пришел не вовремя, но я пришел не сам, меня привели плохие вести. — Голос у него осекся. — Мы погибли, Ваче, враги уничтожили нашу армию.
— Какую армию, о чем ты говоришь?
— Позавчера у Гарниси было большое сражение, наши войска развеяны и почти полностью истреблены.
— Но этого не может быть.
— Я тоже так думал. Но уже прискакали первые очевидцы, первые беглецы с поля боя.
— А как же Торели? — неожиданно для себя выпалил Ваче и чуть не прикусил губу.
— Торели и братья Ахалцихели находились в авангарде войск и погибли первыми.
У Ваче захватило дыхание. Сколько раз он мечтал, чтобы случилось такое, чтобы Торели убрался с его пути. Но сейчас, узнав о гибели своего счастливого соперника, Ваче услышал в себе не радость, но боль и горе.
— Джелал-эд-Дин со дня на день будет здесь. Пока царица соберет новую армию, город от врага будем защищать мы — жители Тбилиси. Все вооружаются и готовятся к сражению.
Ваче сорвал со стены щит и саблю своего учителя Деметре.
— Сразу надевай кольчугу и латы, может быть, не будет времени еще раз зайти домой.
Гочи наклонился к девочке. Маленькая Цаго ухватилась обеими руками за волосы знакомого ей дяди Гочи, и лицо зодчего, измененное горем и болью, разгладилось и успокоилось. Гочи улыбнулся.
Ваче тем временем облачился в кольчугу, перепоясался мечом и опять неожиданно для себя спросил:
— Но знает ли Цаго о гибели своего мужа?
— Зайдем и узнаем.
— Если враг подходит к столице, нужно успеть вывезти семьи. Место ли на войне Леле и ребенку.
— Городские ворота закрыты наглухо. Но что-нибудь придумаем, я помогу.
Ваче поцеловался с женой, обнял девочку, и мужчины вышли.
Не сговариваясь, пошли к дому Торели. Еще издали заметили: на дворе полно народу. Слышится плач, скорбные голоса. У Ваче ноги подкосились, он попросил своего друга:
— Ты сходи, узнай, а я тебя подожду.
Гочи начал пробираться сквозь толпу к дверям дома, а Ваче присел на камень около широких, теперь раскрытых ворот.
Все, кто собрался здесь, пришли, по обычаю, выразить соболезнование семье погибшего человека. Они стояли кружками, переговариваясь между собой, и Ваче был слышен их разговор.
— Пятьсот тысяч было у хорезмийского хана.
— Преувеличивают. Более сведущие люди говорят, что было не больше четырехсот.
— Хотя бы и четыреста. Разве мало? Наших было в десять раз меньше. Конечно, их осилили. Разве могло быть иначе.
Ваче прислушался к другому кружку.
— Какая женщина овдовела!
— Как она будет жить? Много ли мог оставить ей поэт? А ведь нужно растить ребенка!
— Горевать нужно о том, кто умер. Что горевать о живой? Хозяин найдется. Такая красавица не останется без присмотра и утешения. Она еще молода и лучше многих и многих незамужних. Помяните мое слово, если вскорости она снова не пойдет под венец. И, вероятно, ей будет лучше, чем за поэтом.
Лицо Ваче пылало. Сердце рвалось из груди. Неизвестно, как бы он повел себя в следующую минуту, но тут вернулся Мухасдзе.
— Знает? — только и спросил у него Ваче.
— Да. Один из беглецов, не зная, что она жена Торели, брякнул, что никто из авангарда не уцелел.
— А потом?
— Потом она упала в обморок. Потом распустила волосы и расцарапала себе все лицо.
— Очень заметно на лице? — вырвалось у Ваче. Тотчас же ему стало стыдно собственной глупости.
— Все лицо в глубоких царапинах и в крови. Плакать она не может, только кричит. — Гочи и сам едва не расплакался.
— Чем же ей помочь?
— Никто и ничем ей не поможет. Главный помощник в этом деле — время. Ты-то почему не зашел? Сказал бы какое-нибудь слово, ободрил.
— Не могу, — только и выговорил Ваче.
Если бы после Гарнисской битвы Джелал-эд-Дин со своим войском двинулся на Тбилиси, он взял бы столицу Грузии без боя. Но султан не знал, что у Грузии совсем нет больше войск и что столица не защищена. Он верил в могущество Грузии и считал взятие Тбилиси делом очень трудным даже после тщательных приготовлений.
После Гарнисской битвы он послал в глубь Грузии только часть войска под командованием своего брата Киас-эд-Дина. С братом он послал эмиров, мало отличившихся в Гарнисском бою, дабы они рвением и жестокостью искупили свою вину.
Сам султан с основной частью войска временно повернул к Тавризу. Дело в том, что еще до Гарнисской битвы Джелал-эд-Дин узнал о большой неприятности. Правитель города Тавриза, один из влиятельнейших людей в Адарбадагане, Эт-Торгай устроил заговор против султана. Целью заговора было изгнание Джелал-эд-Дина и передача Тавриза вновь атабеку Узбегу. Заговорщики уговорили Узбега выступить против султана, находившегося в походе на Грузию. Они надеялись, что султан не сможет бороться сразу с двумя противниками и покинет Адарбадаган.
Все это Джелал-эд-Дин знал еще до Гарнисской битвы. Но никому не выдал тайны. Действовал, как будто ничего не произошло. После победы он мог позволить себе разобраться в делах в Тавризе. Он даже счел наказание заговорщиков более неотложным делом, чем взятие и разгром Тбилиси. Но тем самым он дал возможность грузинам прийти в себя.
Царские гонцы всполошили всю Грузию. Со всех сторон потянулись в Тбилиси отряды воинов. Правда, это были наспех сколоченные отряды, но все же приход каждого отряда прибавлял воодушевления и бодрости защитникам города. Первым вошел в столицу двухтысячный отряд месхов под предводительством братьев Джакели.
Добрались до Тбилиси и военачальники, уцелевшие под Гарниси. Они постепенно пришли в себя, возглавили новобранцев и даже выступили навстречу Киас-эд-Дину. Во время этой же передышки царские послы начали переговоры с визирем Джелал-эд-Дина о выкупе пленных грузин, в особенности вельмож и военачальников.
Визирь Джелал-эд-Дина, алчный, как, вероятно, все восточные визири, передал через посланников длинный список грузин, плененных в тот черный для Грузии день. Против каждого имени стояла выкупная цена.
Проставляя эти цены, визирь не скупился на цифры. Огромным количеством золота, которое надеялся получить, он не только заслужил бы милость Джелал-эд-Дина, но и набил бы свои карманы.
Правители Грузни изучили списки. Выкуп Шалвы Ахалцихели и еще нескольких вельмож поручили государственной казне. Выкуп остальных предоставили родным и близким.
Узнав о том, что муж ее не убит и даже не ранен, а всего лишь в плену, Цаго возрадовалась великой радостью. Радость ее сейчас была острее, чем когда она была вместе с Торели.
Она сняла траур, разоделась, как невеста, похорошела. Она уж представляла себе Турмана возле себя, и все его ласки, и все игры с ним, она прыгала от радости, как ребенок, только не хлопала в ладоши. Но постепенно до нее дошло истинное положение вещей: выкупить мужа было не на что.
В списках визиря против имени Торели стояло — тридцать тысяч золотом. Раздобыть столько золота было бы трудно не только бедной семье поэта, но и богатым вельможам и даже крупным купцам. Озабоченная Цаго тотчас обратилась к брату, златокузнецу Мамуке.
— Совсем ничего нет в дому? — спросил Мамука, хотя знал заранее, что у беззаботного поэта ничего не припасено на черный день.
— Обручальное кольцо да еще вот серьги, подарок Турмана.
— А! Очень уж мало!
— Продадим дом. Если Турман не вернется, он мне не нужен, а если вернется, построим новый.
— Кто его купит! Столица ждет нашествия хорезмийцев. Не такие дома бросают теперь на произвол судьбы.
— Что же мне делать? — простонала Цаго, глядя на брата с мольбой.
— Все, что у меня есть, — твое. Но этого мало. Надо сообщить Павлиа, друзьям Торели. — Мамука вышел в другую комнату и принес оттуда свою кубышку — старинный резной ларец. Он открыл свою сокровищницу и высыпал золото на стол. Здесь было все, что он накопил за долгую жизнь, полную труда и бережливости. Он берег деньги для женитьбы и для нового дома. Раньше, пока не была устроена Цаго, он все откладывал этот шаг. Нужно было содержать семью, оставшуюся без отца. Но когда Цаго вышла замуж, притом так счастливо, Мамука все чаще думал о том, что пора устраивать свой очаг. На Гарнисском поле, вместе с грузинским войском, погибла и эта мечта Мамуки. Мог ли он думать о себе, если его родная сестра в таком горе, а зять в плену.
Цаго, увидев кучу золота, просияла, упала на колени перед братом, припала к нему плача.
— Какой ты добрый, мой брат, неужели отдашь все это золото, и тебе не жалко?
— Ведь этого мало.
— Как, эта куча золота мала, нужно больше?
— Гораздо больше, глупенькая моя сестра.
— Значит, Турман погиб!
За эти дни Цаго столько уж раз кидалась от отчаяния к радости, от радости снова к отчаянию.
— Попросим у Павлиа, будем собирать.
На другой день пришел к Цаго Гочи Мухасдзе. Он вывернул перед ней кошелек и извинился, что нет больше.
— Как я могу взять у тебя это золото, если нет надежды его вернуть?
— Не об этом речь. Для Турмана не жалко не только золота, если бы подвернулся дьявол, заложил бы и душу. Беда в том, что негде взять. Но есть надежда: вернулся Аваг, сын Иванэ Мхаргрдзели. Он любит Турмана и, я думаю, не пожалеет денег. Кроме того, есть у меня хороший друг, художник… Да он ведь из ваших краев. Я говорю о Ваче Грдзелидзе.
— Ваче!..
— Ну да, наверное, у него есть деньги. Правда, он Турмана не знал так близко, но мне он друг и ни за что не откажет.
Вскоре Павлиа прислал с монахом свою долю. Он тоже вывернул кошелок наизнанку, не оставил себе даже на черный день. Он писал: «Поручаю богу судьбу твоего мужа, а моего зятя Турмана. Меня же пусть бог простит, что не могу быть около любимой сестры в столь тяжелый для нас час».
Покупателей на дом и правда не оказалось. Люди побогаче бежали из Тбилиси, бросая собственные дома. К тому же, по поручению царицы, уехал куда-то Гочи Мухасдзе. Со дня на день должны были отправиться к визирю Джелал-эд-Дина послы с выкупным грузинским золотом. А у Цаго не было и половины того, что нужно.
Помощи ждать было неоткуда. Цаго день и ночь ломала голову и не знала, что предпринять. Правда, у нее из головы не выходила фраза, брошенная Гочи Мухасдзе насчет Ваче. Что из того, что он не близок с Торели. С Цаго-то они друзья детства. Как жаль, что они не виделись с тех пор, как расстались в Ахалдабе. Все его хвалят, и сам Турман не раз восторженно отзывался об искусстве Ваче. Цаго мучила совесть: ни разу не пригласила к себе друга детства и юности. Ни разу не попыталась она взглянуть на живопись Ваче, о которой все говорят. И стар и мал знают имя живописца Ваче Грдзелидзе. Царица Русудан щедро наградила его за роспись дворца (потому-то и должны быть у Ваче деньги), и только Цаго, подруга юности, не удосужилась побывать в расписанных им палатах.
Получается очень нехорошо. Пока все было благополучно, Ваче был не нужен. А когда обрушилось несчастье, приходится идти к нему за помощью, да еще за какой!
В другое время самолюбивая Цаго ни за что не пошла бы к Ваче, а теперь ей было не до самолюбия. Жизнь Торели висела на волоске. Все равно у кого-нибудь нужно просить денег, так не лучше ли у земляка, у сверстника, чем у вовсе чужого, незнакомого человека.
Ободренная этими мыслями, Цаго пришла в дом Ваче. Увидев ее на пороге своего дома, Ваче побледнел и как будто даже онемел, потому что надо бы пригласить в дом словом или хотя бы жестом, но Ваче стоял, молчал и не двигался.
Цаго сама поздоровалась с Ваче, прошла в комнаты, познакомилась с Лелой, приласкала девочку. Она окинула взглядом внутренние комнаты, и было видно, что они ей понравились.
— Вот как хорошо, оказывается, ты живешь.
Лела глаз не могла оторвать от гостьи. Она даже не думала, что женщина может быть настолько красива и обворожительна. Взглядывала Лела и на своего покрасневшего, вконец растерявшегося мужа. Она и сама терялась, глядя на эту незнакомку, вместе с которой — она чувствовала — в дом вошла какая-то тайна, но все же гостеприимно предложила гостье стул. Впрочем, едва гостья присела, как хозяйка подхватила ребеночка и выбежала из комнаты. Ваче и Цаго остались одни.
— Ну, садись, Ваче. Ты не сердишься, что я пришла к тебе в гости?
Цаго улыбалась, улыбался и Ваче, усевшись против нее.
— Ты уж слышал, наверное, о несчастье, свалившемся на меня.
— Слышал и очень беспокоюсь о Торели.
— Хорезмийцы требуют слишком большой выкуп, наверное, знаешь.
— Нет, о выкупе никто мне не говорил.
Цаго начала рассказывать по порядку: как она горевала о потере мужа, как обрадовалась, узнав, что он жив. Плавно лился ее рассказ. Но, дойдя до главного места, Цаго все же запнулась. Она покраснела, язык ее начал заплетаться, униженная гордыня ее заставила выдумать почти что небылицы.
— У Турмана денег много, — говорила она, — но все в долгах. А я не знаю, с кого собирать. Павлиа далеко, когда-то он узнает, когда-то пришлет. Мамука дал все, что мог… Конечно, мы с тобой не родня и ты не обязан. Но все же я решилась… побеспокоить. Если разобраться, ближе тебя у меня теперь в городе никого нет.
Цаго говорила и смотрела прямо в глаза. Ваче не выдержал ее взгляда, опустил голову, начал смотреть в пол, по углам, на свои руки. Цаго испугалась: сейчас откажет. Потому и опустил взгляд — собирается отказать, и неловко.
А Ваче между тем был по-детски счастлив. Жизнь подарила ему еще один случай, редкую возможность выполнить просьбу Цаго! Он вдруг светло улыбнулся и поднял голову.
— Как много лишних слов. Сколько требуется?
— Пятнадцать тысяч, — выпалила Цаго и почувствовала облегчение, так как говорить теперь больше ничего не нужно. Теперь, что бы ни было, что бы ни говорил Ваче, осталось молчать и ждать.
Не говоря ни слова, Ваче вышел в другую комнату. Цаго вдруг поняла всю нелепость своей просьбы. Пятнадцать тысяч золотом. Отдать ни за что ни про что. Ради почти незнакомого человека. А завтра к нему придет кто-нибудь еще: мало ли грузин осталось в плену. У него своя семья, свой дом, свои заботы. Пятнадцать тысяч — не горсть серебра… Но тут Цаго снова вспомнила доброго, избалованного Турмана Торели у жестоких хорезмийцев в руках. Представила, как его бьют, как ему отрежут голову, если не придет своевременно выкуп. Настроение ее изменилось. Теперь она волновалась не о том, как и чем будет расплачиваться, а о том, что вдруг у Ваче не окажется пятнадцати тысяч или он не захочет их отдать.
В комнату вбежала дочурка Ваче. Остановилась в дверях и уставилась на Цаго.
— Иди ко мне, маленькая, иди, цветочек.
Цаго подняла девочку на руки, поцеловала ее. Девочка вполне доверилась незнакомой тете, улыбнулась и стала разглядывать ее лицо.
Появилась в дверях и Лела. Она была возбужденная, расстроенная, какое-то слово вот-вот готово было сорваться с ее языка. Может быть, она и сказала бы это слово, но из других дверей появился Ваче. Он молча подошел к стопу и, опрокинув кошель, начал высыпать яркое звонкое золото.
Цаго глядела, не отрывая глаз. А когда подняла глаза на одно мгновение, заметила, что и Лела смотрит на стол и что из глаз Лелы катится по светлой неторопливой слезинке.
Лела смутилась от того, что перехватили ее взгляд, и, отвернувшись, стала заниматься девочкой.
— Пойдем, Цаго, пойдем, маленькая, ты уже надоела тете.
Слезы на глазах у Лелы больно отозвались в сердце Цаго. Она даже не обратила внимания, что очаровательную малютку называют ее собственным именем — Цаго. Эти две слезы сказали громче слов, какую большую и бессмысленную для себя жертву приходится делать Ваче и всей его семье ради какого-то придворного поэта. Только теперь Цаго поняла, какой неоплатный долг она берет на себя, как подрывает благополучие семьи своего друга, какую, если говорить правду, несправедливость она творит.
— Все. Пятнадцать тысяч, как одна монета. Пусть пойдет тебе это золото впрок. Пусть оно высушит слезы на твоих глазах.
Ваче неторопливо ссыпал монеты обратно в кошель. Он думал о том, что своими же руками разрушает свои самые затаенные и так неожиданно сбывшиеся мечты. Ведь сколько раз представлялось ему, как Цаго остается вдовой и тогда… А теперь, когда это почти совершилось и когда Цаго почти вдова, он отдает последнее, чтобы только вернуть ей Торели. Рассуждая здраво, он поступает глупо, но что же делать, если он не может поступить по-другому. Не может, и все.
Цаго взяла кошель и пошла к дверям. На пороге она обернулась и увидела, что Ваче плачет. Колени у нее ослабли, и она ухватилась за косяк, чтобы не упасть. Она подумала, что Ваче оплакивает золото, и резко протянула ему кошель. Но на лице Ваче отобразилась такая боль, будто его ударили железным острием под сердце. Цаго сделалось стыдно, не помня себя, она выбежала на улицу и бежала, не оглядываясь, пока дом Ваче не остался за третьим или четвертым поворотом.
Повесть об адарбадаганском атабеке Узбеге и царице Мелике-хатун
Когда Джелал-эд-Дин препроводил под надежной охраной царицу Мелике-хатун, жену атабека Узбега, в Хойскую крепость, она оказалась в полной безопасности от всех превратностей военного времени, но и в стороне от всех дел. Царица привыкла царствовать, властвовать, повелевать, и поэтому новый образ жизни ей очень скоро наскучил.
Атабек Узбег, ежедневно купающийся в вине и в иных мирских удовольствиях, и при хорошей-то жизни не находил времени для своей молодой жены. Теперь он и вовсе не показывался на глаза.
А Мелике-хатун хотелось жить. Ей хотелось веселья и счастья. В уединении Хойской крепости она имела все, соответствовавшее ее царскому сану и высокому роду. Ее окружали верные визири и мамелюки. Но все же в крепости царили невозмутимая тишина и монотонное спокойствие. И это больше всего приводило в отчаяние полную жизненных сил молодую женщину.
Ее тянуло в большой город, в кипение столичной жизни, ко двору атабека, где еще недавно блистали перед ней… вернее, где она блистала перед лучшими рыцарями страны, для которых каждое ее слово — закон, но закон, исполняемый с радостью и наслаждением. Ко двору каждый день прибывали послы из разных стран, отягощенные дорогими, достойными царицы подарками. Подлинная властительница Адарбадагана, царица Мелике-хатун повелевала от имени своего мужа, совсем утонувшего в вине и по своей воле отошедшего от управления государством.
В минуты отдыха, бывало, она услаждала себя музыкой и представлениями лицедеев, а лучшие рыцари ее царства соревновались игрой в мяч либо на конных ристалищах. Каждый стремился привлечь к себе благосклонный взгляд прекрасной царицы и быть награжденным хотя бы улыбкой одобрения.
Царица раскаивалась, жалела, что сама же попросила увезти ее подальше от хорезмийского султана. Зачем нужно было покидать Тавриз и скрываться в высоких горах? Зачем ей понадобилось убегать от султана, о мужестве, богатстве и благородстве которого весь Восток рассказывает легенды. К тому же, говорят, Джелал-эд-Дин понимает толк в красивых женщинах и, вероятно, лучше некоторых мог бы оценить прелести адарбадаганской царицы.
Мелике-хатун молода. В сущности, она только еще расцвела, только еще входит в зрелую женскую силу. Да султан, вероятно, скорее отдал бы Тавриз, чем отказался бы от Мелике-хатун, если бы только раз загляделся поглубже в ее черные, затягивающие в себя большие глаза.
Мелике-хатун лишь однажды видела султана, да и то мельком. Низкорослый, плотный, он показался ей очень подвижным и ловким. Черное, как бы опаленное лицо его освещали глаза черные, но горящие словно угли. Не запала ли искорка от них в сердце скучающей без мужа адарбадаганской царицы?
Из искры, как известно, очень часто сотворяется большое, всепоглощающее пламя.
Как глупо делала Мелике-хатун, когда сидела в осажденном Тавризе. Если бы можно было вернуть время и события, она почла бы за счастье сдаться отважному Джелал-эд-Дину вместе со своим городом.
А тут еще до крепости дошла весть, что Джелал-эд-Дин разбил грузинское войско и на время возвратился в Тавриз. Царица совсем потеряла покой. Она поняла, что не может больше жить в этой глуши, что она должна возвратить себе Тавриз, но не Тавриз ее безвольного кутилы Узбега, а Тавриз неутомимого, деятельного, мужественного Джелал-эд-Дина, Тавриз султана, который сумел внести в душу царицы столь великое и радостное смятение, который, надо думать, сумеет успокоить и усладить ее смятенную душу.
Мелике-хатун была и женщина и царица. Как у женщины, у нее родилось неукротимое стремление овладеть желанным мужчиной, как царицей, ею руководило тщеславие, жажда привычной власти, блеска и величия, почестей и славы.
Царица созвала визирей и советников, все свое деловое окружение. Она разжалобила их, растравила их собственные чувства, вспоминая столицу, где некогда обитали ведь и они. Потом царица сказала:
— Если мой муж, великий и благородный Узбег, действительно любил бы свой народ и свою супругу-царицу, он не вверг бы нас всех в такое жалкое положение. Он собрал бы в Адарбадагане бесчисленные войска и освободил бы страну от засилия хорезмийцев. Ну, или хоть попытался бы освободить. Но он, видно, выбросил заботы о стране и народе из своего сердца и оставил государство на произвол судьбы. Вот почему царица вынуждена сама заботиться и о своем народе, и о судьбе трона, и о личной своей судьбе. Царица решила расторгнуть брак с атабеком, тем более что на деле он давно уж по своему желанию выпрягся из ярма супружества. После того как брак с атабеком потеряет законную силу, царица сочетается браком с единоверным хорезмийским султаном Джелал-эд-Дином. Этим шагом мы сразу же обратим врага в друга, завоевателя в покровителя. Адарбадаган обретет достойного хозяина и тем самым навсегда избавится от вечного вражеского засилия.
Советники царицы не верили своим ушам. Откуда столько мудрости у этой молодой женщины, откуда столько самообладания и мужества? Они наговорили ей высоких и лестных слов и тотчас отправили послов к Джелал-эд-Дину.
Султан был наслышан о прелестях и государственном уме адарбадаганской царицы. Кроме того, женитьба на ней делала его военное обладание страной вполне законным. Покоренный силой оружия народ становился его верноподданным на законном и понятном каждому сердцу основании. Кроме того, этот брак выбивал всякую почву из-под ног у тех, кто еще надеялся на Узбега и считал именно его законным властелином Адарбадагана. Вот почему султан, не раздумывая, принял предложение послов. Брак царицы и Узбега был законно расторгнут, и царица Мелике-хатун сделалась женой Джелал-эд-Дина, то есть возвратила себе звание адарбадаганской царицы.
Любитель музыки и лицедейства, пиров и состязаний поэтов, Узбег не любил забот. Последний потомок некогда великих и знаменитых Пахлаванов, он руководствовался в жизни не столько соображениями политики или здравого смысла, сколько рецептами тех иранских поэтов, для которых, кроме вина, веселья и женщин, в суетном мире не существовало ничего. Все остальное являлось тщетой.
Все мы созданы из земли и опять превратимся в землю. Полная жизни и сладкого трепетания красавица, которую ты сейчас сжимаешь в своих объятиях, завтра смешается с землей. Земля все бездушно и равнодушно поглощает. Горшечник изготовит из нее сосуд с изящной и длинной шейкой. Из этого сосуда другие мужчины будут пить вино, как пьешь ты его сейчас из своего грациозного кувшина. Они будут пить вино и ни разу не задумаются о том, что когда-то эта глина была прекрасной девушкой, юной женщиной, умеющей обнимать и дарить радость. А вон та вместительная пиала скорее всего перевоплотилась из черепной коробки сурового и властного мужчины.
Какой же смысл в смешных человеческих заботах, если никто не может изменить неотвратимого закона, установленного свыше? Для чего человеку его воля, сознание, ум, если они не могут подняться выше ничтожества мирской суеты?
Человек обречен с минуты своего рождения. Если он умен, то он поймет, что высшее благо — пить душистое вино, вдыхать благовония, чтобы в головокружительных объятиях щедрых на ласки дев как в тумане пролетела жизнь, данная неизвестно зачем. Пей из сосудов вина, любви и забвения. Лови мгновение счастья сегодня, потому что никто не знает, что будет завтра, а если догадывается, то не в силах ничего изменить.
Узбег твердо исповедовал эту веру, поэтому его не смущали удары судьбы, несчастья, толчки, перемены. Сначала ему не давали покоя грузины. Он всегда удивлялся, чего они хотят, что им понадобилось в Адарбадагане? Неужели у них нет своего вина и своих женщин, то есть именно того, что и нужно человеку для счастья?
Теперь вот хорезмийский султан. Захватил почти всю страну и объявил себя хозяином Адарбадагана. Ну что ж, если ему так нравится, пожалуйста, пусть. Но, право, не поймешь, зачем это нужно! Разве от того, что называешься хозяином, вино становится душистее, а женщины слаще? Как несчастны, как слепы эти тщеславные люди. Как жадно они хватаются за все мизерное, мнимое, преходящее. Ни разу не оглянутся назад, ни разу не посмотрят вперед. А ведь и сзади и впереди — ночь, пропасть преисподней, мрак небытия. Кому там нужен какой-то Адарбадаган!
Смерть неминучая, неотвратимая смерть идет по пятам. От нее не откупишься никаким золотом, никакими завоеванными царствами, она уравнивает всех — и тех, кто не знал в жизни ничего, кроме лишений и тягот пути и походов, сражений и вечных тревог, и тех, кто не хотел знать ничего, кроме наслаждений и радости.
Неужели они, лишь на короткое время допущенные до пира жизни, не могут понять, что каждое потерянное мгновение — это потерянное мгновение, что тратить столь скупо отпущенное время на заботы и суету, на мелкую жизненную возню и склоки, что это — самое настоящее сумасшествие.
Им нужно мое царство, мое наследство, мое богатство и величие? Пусть возьмут! Чарка вина, приятный собутыльник и собеседник, молодая красавица всегда найдутся. А больше Узбегу ничего не надо. Вино прогонит из сердца заботу и суету, а любовь сделает нас счастливыми. Чего же больше?
Ничто, касающееся мирской суеты, давно уж не волновало сердце Узбега, исповедующего столь мудрые правила жизни. Ему было не жалко своих владений, и то, что произошло, он вовсе не считал своим несчастьем, как считали за него многие со стороны. Впрочем, все знавшие Узбега были уверены, что никакие удары судьбы не могут вывести из равновесия их атабека и заставить его обратить свое лицо и сердце к мелочной презренной суете вокруг.
Так думал и сам Узбег, но он не рассчитал одного, а именно того, что, при всей его мудрой философии, он по-прежнему остается человеком.
Однажды, когда атабек только что проснулся и не подносил еще чаши к губам и был трезв, из Тавриза прибыл гонец. Не переодевшись с дороги, он вошел к Узбегу, как будто известие, которое он принес, не терпело ни минуты отлагательства.
— Пусть великий и славный атабек разрешит доложить о событии, прискорбном для его души и его сердца. Но все в воле божьей…
Атабек прервал посла и махнул рукой.
— Говори, — а сам про себя подумал: «Что ты можешь сказать мне хуже того, что я сам знаю? Завтра или послезавтра ни тебя, ни меня не будет на этой земле. Мы станем глиной, прахом, пылью на ногах прохожего. Мы будем ничто. А ты хочешь испугать меня дурной вестью!»
Узбег налил большую пиалу вина, поднес ее к губам и еще раз кивнул вестнику:
— Говори!
Вестник с удивлением и даже с испугом глядел на рассеянного, беззаботного атабека. Постепенно его взгляд, видимо, проник в душу Узбега, и Узбег что-то понял, что-то прочитал в этом взгляде, потому что рука его, держащая пиалу, дрогнула и немного темно-красной душистой влаги перехлестнулось на драгоценный ковер.
— Султан Джелал-эд-Дин покорил почти весь Адарбадаган, — тихо и внятно начал вестник.
— И земли и воды принадлежат не людям, но богу. Он отдает их тому, кому захочет, — неторопливо перебил Узбег, потому что почувствовал, что это лишь далекий заход дипломата. Не для того же скакал гонец, чтобы рассказывать известное самому последнему адарбадаганцу.
— Царица Мелике-хатун сочеталась законным браком с хорезмийским султаном Джелал-эд-Дилом, — еще более тихо, но зато и более внятно проговорил гонец, стоявший на коленях.
Говоря это, он опустил голову, так что лбом ощутил шершавую поверхность ковра, и замер.
Острая сабля лежала около атабека. Вестник хорошо знал повадки восточных владык. Он знал, что бывает тому, кто приносит плохую весть. Он приготовился к тому, что неожиданно станет темно в глазах и никогда уж больше не рассветет.
Но удара сабли все не было. И вестник осторожно начал поднимать голову с ковра. Он увидел, что атабек сидит в прежней позе, но очень бледный, рука совсем не держит пиалу, вино плещется и льется через края.
— По своей воле… пожелала царица или султан употребил насилие и власть?
— По доброй воле, по своему желанию, по законам магометанской веры соединились царица и султан.
Вестник снова опустил голову, потому что теперь-то уж было бы совсем чудно, если бы атабек не схватился за саблю.
Но перед ним происходило нечто непонятное. Крупная дрожь, похожая на судороги, пробежала вдруг по всему телу Узбега. Атабек преклонил голову на подушку, поглядел вокруг взглядом, в котором не было ни смысла, ни жизни, еще один раз дернулся и затих навсегда.
Наведя порядок в Адарбадагане, Джелал-эд-Дин снова обратился к Грузии. Приехав в ставку, он первым делом расспросил о пленных, взятых в бою под Гарниси. Визирь только ждал этой минуты. Огромностью выкупа он надеялся снискать великую милость Джелал-эд-Дина. Но султан неожиданно разгневался. Что обиднее всего, он накричал на визиря в присутствии грузинских послов.
— Как ты смел вести переговоры с неверными, да еще без моего ведома! Я пришел в Грузию не для того, чтобы торговать врагами, но жестоко наказать врагов ислама и по возможности уничтожить их всех до одного. Сейчас же отошли обратно этих послов, и чтобы я больше не слышал ни о самих пленных, ни о выкупе за их собачьи шкуры!
Грузинские послы молча покинули шатер. Джелал-эд-Дин отдышался, успокоился и начал расспрашивать о размерах выкупа. Было видно, что цифра удивила его самого, и он задумался.
— Не уехали еще послы?
— Они здесь, властитель. Но кажется, выводят коней.
— Задержи их до вечера. — По губам султана пробежала улыбка, та самая улыбка, которая никогда еще не предвещала ничего хорошего его врагам.
Павлиа писал. Большая восковая свеча оплыла почти до конца, и стены тесной монастырской кельи сливались с мраком. Желтело только круглое пятно, в котором находились лицо Павлиа, его руки и лист пергамента. Пергаментный лист гремел и шуршал, перо скрипело, и все это было похоже на то, как скребутся и шуршат мыши в углу за дубовым сундуком, набитым рукописями, исписанными прилежной рукой мудреца Павлиа.
Павлиа сидел в белой длинной рубахе. За всю ночь он не сомкнул глаз. Он писал быстро, мелким почерком и часто останавливался только затем, чтобы размять затекшую руку. Не то что раньше, когда он мог писать без передышки целую ночь.
Горела и оплывала свеча, ложились на пергамент слова и строки, запечатлевалась летопись Грузии тех времен.
Странно, что строки одного цвета. Иные должны бы писаться горячей праведной кровью. Павлиа оторвался от работы и прислушался. Какое-то беспокойство почудилось в устоявшейся монастырской тишине. У ворот перекликалась стража, звякнуло стремя, захрапел конь, послышались торопливые шаги.
Монастырские ворота последнее время держались на запоре. Если кого-то пустили ночью, значит, это кто-нибудь свой и что-нибудь очень важное. Павлиа начал одеваться.
Не успел он застегнуть все пуговицы, как в келью осторожно постучали. Монахи ввели человека. На его одежде, лице, руках кровь перемешалась с дорожной грязью.
— Кто ты, откуда и зачем приехал в наш монастырь?
— Я грузинский посол, бежал из лагеря Джелал-эд-Дина.
— Бог мой, а что ты делал в лагере этого антихриста? — удивился Павлиа.
Посол опустился на каменный пол и продолжал:
— Мы везли выкупное золото султанскому визирю.
— Ну и что? Там ведь была частица и моих денег.
— Все было решено. Визирь должен был получить золото, а мы — пленных. Но откуда ни возьмись налетел султан. Он сильно разгневался на визиря и велел нас выгнать из шатра, а потом и из стана.
— Не отдал, значит, пленных султан?
— Какие пленные! Сами рады были унести ноги. И даже золота нашего не захотел, а ведь его было немало.
Павлиа приуныл. Он представил себе несчастную Цаго, которая все надежды свои возлагала на золото. Значит, рухнули, не сбылись ее надежды. Как она ждет послов, которые должны были вернуться с освобожденными пленниками! А посол-то вот он, в монастырской келье, один, в грязи и запекшейся крови.
— Нас было трое послов, — продолжал между тем грузин. — Охранял нас отряд воинов. Собрали мы свои вещи, сели на коней и отправились в обратный путь. Дело было под вечер, а вскоре и совсем стемнело. Напали на нас грабители и отняли все золото — надежду тысяч грузинских матерей, жен и сестер. Мы обнажили сабли, но их было много, а нас мало. Кого убили, кого ранили, а я вот сумел ускакать.
— Только золото и забрали?
— На остальное и не взглянули. Да и что у нас было отнимать?
— Оружие.
— Не взяли ни одного клинка.
— Если бы разбойники, ни за что бы не оставили оружия, оно для них дороже всякого золота.
— И я так думаю. Наверное, это были хорезмийцы, подосланные вероломным султаном.
— Так оно и есть, сын мой. Тот, кто грабит среди белого для, постесняется ли грабить и ночью?
Монахи перевязали раненого посла, накормили и уложили спать. Павлиа так и не удалось уснуть. Он думал о Торсли и Цаго, о новом несчастье, свалившемся на них. Вскоре рассвело. Павлиа сел на мула и в сопровождении слуги поехал в Тбилиси.
Павлиа проехал почти весь путь до Тбилиси и не встретил ни одного путника, который направлялся бы из столицы на юг. С дороги ему было видно, как из сел, словно цыплята, вспугнутые ястребом, разбегаются женщины и дети, старики, калеки, все, кто не мог взять в руки оружие и остался дома. Люди, поддавшись панике, бросали свои дома, имущество и кто в чем был убегали в горы, в скалы, в пещеры, в леса. Время от времени Павлиа перегоняли всадники, торопившие коней. Наверное, это были разведчики, скакавшие доложить о продвижении неприятеля к столице.
Затихало цоканье копыт, растекалась и оседала пыль, поднятая ошалелым всадником, и вновь воцарялась тягостная, обреченная тишина.
Павлиа хлестал мула кнутом, понукал его. Нужно было во что бы то ни стало добраться до Тбилиси, пока не смыла с лица земли катящаяся волна неприятельских войск. Если даже враги подойдут к столице с другой стороны, как проедешь тогда в осажденный город. Тогда и птице не пролететь, а не то что пробраться калеке-книжнику.
С сумой за плечами слуга бежал вслед за мулом, иногда перегоняя его, иногда погоняя сзади длинным гибким прутом. Наконец показались крепостные стены Тбилиси.
Как Павлиа и предполагал, попасть в город было не так-то просто. Все ворота Тбилиси были крепко заперты, город, превратившийся в военный лагерь, никого не впускал внутрь городских стен, никого не выпускал оттуда. Павлиа и так и сяк крутился перед железными воротами, стучал по ним палкой с серебряным набалдашником, сердито кричал, призывая стражников открыть ворота, со слезами умолял их. Стражники, стоя на стене, только посмеивались над странным толстым монахом, над его беспомощностью и даже над его мулом. Они махали ему рукой, показывая вдаль. Это значило, чтобы он поскорее убирался отсюда.
Но Павлиа не отступал. Его упрямство надоело стражникам, и они доложили о нем начальнику крепости. Начальником Тбилисской крепости был назначен Гочи Мухасдзе. Он вышел из крепостной башни, сразу узнал, что это не кто иной, как шурин его друга Торели, и приказал открыть ворота. Мул Павлиа затрусил по притихшим перед бурей улочкам Тбилиси.
Орды Чингисхана, нахлынувшие на Хорезмийское царство, опустошили страну. Как подрубленные деревья, пали большие цветущие города. От неприступных крепостей остались одни груды камня, сотни тысяч невинных людей были умерщвлены без всякой пощады и жалости.
Все это видел своими глазами султан Джелал-эд-Дин, все это видел и его секретарь Мохаммед-эн-Несеви. Но все же самую острую боль Мохаммед испытал при разорении и уничтожении его родного города Неса.
В этом городе у Мохаммеда погибло много близких, родственников и друзей. Там он потерял свое богатство. Но не при воспоминании о богатстве или даже друзьях больнее всего сжималось сердце Мохаммеда. Просвещеннейшему человеку города и целого царства, ему больнее всего было при воспоминании о погибшей библиотеке, которую он собирал в течение десятилетий со старанием и любовью.
Книгочий и мудрец Мохаммед-эн-Несеви поступил на службу к султану по своему желанию, потому что не было на хорезмийской земле другого человека, на которого можно было бы возложить надежды. Мохаммед понимал, что только Джелал-эд-Дин способен противостоять орде и, может быть, даже победить Чингисхана. А если так, то он один есть достойнейший наследник хорезмийского престола.
Мохаммед боготворил отважного, отмеченного личной храбростью султана. Он был очарован последовательностью, крепостью идеи, несгибаемой волей. Мохаммеду казалось, что сам аллах послал Джелал-эд-Дина, дабы объединить и укрепить мусульман и тем самым остановить монголов. Когда Несеви смотрел на Джелал-эд-Дина, ему верилось, что черные дни пройдут и что опять засияет звезда ислама и начнется новая, счастливая эра. Несеви был как бы ослеплен этой верой. Каждый шаг султана, каждое его решение казались предопределенными свыше, благословлены аллахом и вдохновлены им.
Мохаммед верно служил своему властелину. Он не жалел сил, умения, и поэтому в диване Джелад-эд-Дина царил образцовый порядок.
Но все же султанская канцелярия была не главным делом для Несеви. Своей самой святой обязанностью, своим самым главным делом, своим назначением в этой жизни и оправданием своего существования на земле Мохаммед-эн-Несеви считал другое. Он писал летопись жизни султана Джелал-эд-Дина, его деяний и подвигов.
Султан, которому было отнюдь не чуждо честолюбие, всячески поощрял своего секретаря. Он подолгу, щедро беседовал с ним, рассказывал о себе, делился мыслями, а главное, не скупился на золото и на прочие султанские милости.
Замысел был богат и обширен. Несеви хотел рассказать не только историю Хорезма и его властителей, не только жизнь и поступки доблестного султана.
Идя сквозь жизнь, султан невольно соприкасался с другими народами, а подчас решал их судьбу. Чтобы рассказ о Джелал-эд-Дине был полным, летописец намеревался описать историю и географию всех народов, с которыми судьба так или иначе связала великого Джелал-эд-Дина. Среди этих народов иные были врагами Джелал-эд-Дина и его исторической миссии, иные были друзьями, иные трепетали, не враждуя, но и не любя. Но все же история каждого народа, каждой страны пересекалась с историей Джелал-эд-Дина.
Летописец считал, что потомки, которым придется изучать жизнь султана, должны будут иметь представление о тех народах и государствах, с которыми соприкасался султан.
Один человек, как бы он ни был мудр, справиться с такой задачей не мог. Поэтому Несеви имел в своем распоряжении целый отдел, в котором трудились книжники тех народов, история которых интересовала султанова летописца. Несеви держал здесь монгола и уйгура, индийца и адарбадаганца, перса и туркмена. Все они в разное время попали в плен к Джелал-эд-Дину и теперь находились на положении рабов в руках Несеви. По его заданию и под его ежедневным наблюдением они писали историю и географию своих стран.
Эти рабы, эти помощники султанова секретаря жили, конечно, лучше других рабов, они не могли сетовать и жаловаться на свою судьбу. Несеви относился к ним с должным уважением, как-никак они были его коллеги, но все же плен есть плен, и дабы кто-нибудь из них не вздумал шпионить или даже бежать, к ним была приставлена стража. Каждый день подневольных летописцев, каждый их шаг был известен хозяину.
К числу таких-то книжников-рабов и присоединили придворного грузинского поэта Турмана Торели. В первый же день Несеви разговорился с новым рабом.
— Такова уж судьба, поэт, и таковы превратности судьбы. Ее колесо непрерывно вращается. Оно то поднимет человека высоко к облакам, то опустит его на землю, иногда и вовсе в грязь. Нет на земле человека, которого колесо судьбы поднимало бы все вверх и вверх. На то оно — колесо. Те, кто вчера считал себя наверху положения и был счастлив, вдруг начинают скользить вниз, в бездонную пропасть, а те, кто скрежетал зубами от несправедливости и обиды, вдруг подымаются и попадают в сферу неожиданного, неслыханного счастья.
Мир устроен так, что не могут быть одновременно счастливы все, так же, впрочем, как и несчастны. Вертится колесо. У его вращения есть верх и низ. Счастье одних неизбежно подразумевает несчастье других. Счастье одного народа строится на несчастье другого. Вражде между народами нет и не будет конца, так же как раздорам, вражде, ненависти между отдельными жалкими людьми.
Вчера еще Грузия была сильной, счастливой страной, а ты был ее свободным, избалованным сыном. Но колесо повернулось, и вот ты пленник и раб хорезмийского султана, а вся твоя родина — рабыня, лежащая в прахе у его ног.
И у меня когда-то была иная жизнь. У меня был свой город. Отец моего сегодняшнего повелителя хорезмшах Мухаммед держал в своей руке почти весь исламский Восток. Счастливо и мирно жила эта огромная страна, и я был счастлив вместе с ней. У меня была прекрасная библиотека, полная редких и бесценных книг. У меня был досуг, который я тратил на их постижение. Я проводил время в мудрых неторопливых беседах с учеными и поэтами. Я считал такую жизнь не менее привлекательной и богатой, чем времяпрепровождение на охоте, на пиру или в объятиях женщин. Но, как только что я говорил, колесо судьбы непрестанно вращается.
В глубине далеких пустынь, в Монголии, появился, окреп и возвысился неизвестный доселе народ. Он хлынул из своих пустынь и смел наше государство с лица земли. Звезда монгольского счастья поднялась в зенит, а нашу звезду затмило непроглядным мраком.
Мой родной Хорасан растоптала нога врагов. Мое счастье кончилось, и я, как бродяга с сумой, иду по пути несчастья. И этот путь бесконечен… Голос у Несеви задрожал, а на глаза набежали слезы.
Торели оказался хорошим слушателем. Он внимал речам своего хозяина, не перебивая течение его мысли и его речи. Но когда Несеви заплакал, не выдержал и поэт. Он осмелился вставить слово.
— Почему вы несправедливы к своей судьбе? Вы по-прежнему сильны и должны быть по-прежнему счастливы.
— Силен и счастлив! Может быть, это и так, но вторая особенность нашего мира заключается в том, что все в нем относительно. По сравнению с тобой, за один день превратившимся из придворного поэта в раба, я должен выглядеть счастливым человеком, ибо я служу своему султану. А султан побеждает своих врагов. Но мое сегодняшнее счастье несравнимо с тем, что я имел у себя в Несе и Хоросане.
Несеви оправился от слез и, взяв себя в руки, продолжал:
— Наш султан, и мужество и милосердие которого ты видел сам, действительно велик и могуществен. Правда, до сих пор все время побеждал Чингисхан, но нельзя искать причины этому в бессилии либо в несмышленности султана. Он терпит поражение не потому, что слаб или глуп, но потому, что Чингисхан лишь орудие в руках аллаха, которым он хочет наказать нас за наши грехи и маловерие. Поэтому напрасны были все усилия Джелал-эд-Дина в борьбе с Чингисханом.
Но наши молитвы смягчили сердце аллаха, и он сменил гнев на милость. Его благодать сошла на султана, ибо он единственная надежда и защита правоверных. Господь повернул колесо судьбы и даровал нам победу над врагом.
Отныне в руках Джелал-эд-Дина меч победы. Он остановит и повернет татар, возвратит себе законные владения своего отца, а нам спокойное и мирное процветание.
Победа над Грузией — одно из самых славных деяний Джелал-эд-Дина. Вероятно, он вас сотрет с лица земли. Но потомки должны будут знать, кто такие были грузины, где они жили, как жили, как достигли могущества и богатства. Ты знаешь свою страну, поэтому ты должен ее подробно описать. Нас интересует все — обычаи народа, законы, по которым он жил, прошлое и настоящее. Большая удача, что ты поэт, книжник и весьма пригоден для исполнения такой задачи.
Только для этого я спас тебя от султанского гнева. Если бы не моя просьба, твоя голова торчала бы теперь, надетая на шест, на тавризской городской стене вместе с головами твоих соотечественников.
Надеемся, ты оценишь великодушие и милосердие султана и отнесешься к важному делу, о котором я только что рассказал, с прилежанием и любовью. Садись и приступай к описанию Грузии. Жди от нас милости и внимания. Если в чем-нибудь будешь нуждаться, обращайся к нам, мы поможем добрым советом, ибо у нас драгоценный опыт и аллах вразумляет нас. Когда труд будет закончен, получишь награду из рук самого султана.
И Торели приступил к описанию Грузии. Многое он знал сам, многое нашел в грузинских, арабских, персидских, византийских и армянских книгах, а также в книгах самого Несеви. Пригодились сведения путешественников и летописцев.
Сначала Торели подробно и красиво описал места проживания грузин, их обычаи и весь многовековый уклад жизни. Затем он начал рассказывать о важнейших исторических событиях. Чем больше он вникал в суть истории, тем чаще он вспоминал слова, оброненные Мохаммедом-эн-Несеви, о том, что счастье одного народа неизбежно строится на несчастье другого. Неужели действительно ходом истории руководит этот волчий закон, неужели он действительно непреложен для всех времен и народов? А где же законы бога, который учит любви к своим ближним и ко всем людям на земле? Может быть, закон уничтожения одного другим выдуман этим проклятым монголом, который, подобно древнему Моисею, внушает вместе с верой закон отмщения: «Око за око и зуб за зуб»?
Но ведь воюют и христиане. Они ведь тоже убивают безвинных людей, завоевывают другие страны — православная Византия, и Грузия, и Русь, и христианские государства Европы. Разве господь не учил «не убий»?
Да, конечно, ни Моисей, ни Магомет здесь ни при чем. Первобытные племена уничтожали друг друга задолго до Моисея, Магомета, Будды, Христа.
Вот сидит рядом пленный дикий монгол. У монголов нет даже алфавита, нет и книг. Кое-как пользуются уйгурской письменностью. В этом странном учреждении, придуманном Мохаммедом Несеви, около монгольского пленника постоянно сидит уйгур, тоже, конечно, пленник Джелал-эд-Дина. Монгол дик. Он настоящий первобытный человек. До пленения он был скороходом Чингисхана. На длинных дорогах Чингисхан устроил так называемые ямы, места, где можно менять лошадей. Но может смениться и гонец. Для этого он должен другому, свежему гонцу спеть свое донесение наподобие песни. Затем он останется отдыхать либо вернется в ставку, а донесение-песня помчится дальше.
Когда все остальные пленники, в том числе и Торели, кончают свою работу и уходят, монгол с уйгуром остаются одни. Монгол начинает распевать и таким образом рассказывает историю своего племени. А уйгур в уме переводит рассказ монгола и записывает его на своем уйгурском языке.
Монгол напевает легенды и предания, в которых превозносит предков Чингисхана, а его самого величает как высшее божество. За что они его величают? За то опять-таки, что он уничтожил и разорил множество невинных народов.
Монгольский народ не исповедует ни Моисея, ни Магомета. Но и в его действиях проявляется все тот же волчий закон. Значит, он действительно является всеобщим и обязательным для всех народов.
Для чего же появились пророки? Ради чего они отрекались от жизни, а Христос принял крестные муки? Зачем Магомет проповедовал новую веру, если человеческие действия заранее предопределены, если людям заранее уготованы вражда, убийство друг друга, господство одних над другими?
Если взаимоотношения народов непременно основаны на насилии, если счастье и благополучие одного народа сопряжено с несчастьем и разорением другого, значит, в мире вовсе нет и не может быть справедливости и добра. Значит, этот мир создан для господства сильных, а слабые рождаются для того, чтобы влачить ярмо рабов.
Одному со дня рождения уготовано быть господином, а другому рабом. Сильные наслаждаются, вкушая все блага этого мира, а слабые существуют лишь для того, чтобы мучиться и дышать.
До Давида Строителя Грузия тоже очень долго влачила жалкое существование на земле. Но в результате деятельности великих государей Грузии народ поднял голову, поднялся с колен, разогнул спину и плечи. Он узнал, что такое свобода, независимость, что такое красота и радости жизни.
Совсем недавно началась для Грузии радостная, счастливая жизнь. Неужели так быстро вертится колесо судьбы, неужели Грузия, прекрасная цветущая Грузия, должна теперь просовывать голову в рабский хомут только потому, что появилась на свете страна сильнее ее, населенная более многочисленным народом? И вот для счастья и блага этого более сильного и более многочисленного народа необходимо, чтобы начала страдать и разоряться более слабая Грузия?
Торели писал и думал. Он все глубже вникал в течение истории, ее законы, события прошлого он сопоставлял с событиями настоящего времени и путем таких сопоставлений в бессонные ночи старался разобраться в действиях темных сил, в необъяснимых законах взаимоотношений людей и народов.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Продвижение в глубину Грузии Джелал-эд-Дин поручил своему брату Киас-эд-Дину, снабдив его армией в двести тысяч умелых воинов. После Гарнисской победы к султану явились, предлагая свою службу, аргешский мелик и властитель Сурмара. Султан их войска тоже присоединил к армии Киас-эд-Дина.
Как бурный и мощный горный поток растекается по долине на тысячи ручейков, так растекалась по Грузин и эта вооруженная орда и заполнила собой всю Армению, Нижнее Картли, Кахети, Эрети и Самцхе до самых Арсианских гор. Большинство грузинских земель попало в жестокую беду.
Те страшные времена, когда господствовали в Грузии турки и арабы, грузины начали забывать. Их изнежила свободная счастливая жизнь в течение целого века, и вот снова вернулись черные дни, гораздо чернее прежних.
Войска продвигались, как саранча, как степной пожар, все уничтожая на своем пути. Хорезмийцы конями вытаптывали виноградники, саблями рубили сады. Как голодные волки, рыскали они из конца в конец.
В долинах жить стало нельзя. Деревни снимались с места. Люди бросали дома, имущество, уходили в леса и горы, ища пещеры, роя подземные жилища. Кровожадные хорезмийцы не щадили никого. Одинаково не задумываясь, рубили они и столетних стариков, и грудных младенцев. Стада, табуны, отары, пленники тянулись на юг к Адарбадагану.
Рабы-грузины наводнили невольничьи базары, и цена на рабов упала. Отборные мужчины-богатыри, виноградари и хлебопашцы едва сбывались за три-четыре динара.
До людей постепенно дошло, что за беда произошла у Гарниси. Спасшиеся от гибели и плена князья тоже стали приходить в себя. Они укреплялись в подвластных им владениях и пытались давать отпор озверевшему врагу. Ожесточившийся народ стал собираться вокруг князей. Каждый, кто только мог держать саблю, считал своим долгом сражаться с поработителями.
Небольшие отряды вооруженных грузин внезапно налетали на хорезмийцев. Не осмеливаясь вступить в бой с большими скоплениями врага, а пуще того избегая сражений на ровном открытом месте, они подкарауливали врага в тесных ущельях, где большому войску трудно развернуться и действовать. Из умелых засад они неожиданно нападали со всех сторон. Засыпали врагов заранее приготовленными камнями, рубили, не оставляя в живых и не беря в плен.
Хорезмийцы стали осторожнее даже и на равнинах, а в горы и в ущелья вовсе перестали показывать нос. За каждым деревом, за каждым камнем им мерещились грузинские мстители. Они перестали ходить на грабежи поодиночке или небольшими группами и стали совершать разорительные походы только многочисленными отрядами.
Вершители судеб Грузии находились в растерянности. После Гарнисского сражения между крупнейшими военачальниками царил раздор. Ни по одному вопросу не было единого мнения. Некоторые требовали спешно собрать большое войско и дать хорезмийцам новое сражение. Другие считали, что создать большое войско так быстро не удастся, что оборона Тбилиси заранее обречена на неудачу и что все надежды нужно возлагать на переговоры царицы с Джелал-эд-Дином.
Царица все еще была нездорова после родов. Слушая советчиков, она внутренне соглашалась то с одним, то с другим, но сама остановиться ни на чем не могла и решительного шага, который мог бы изменить обстановку и спасти страну, все не делала.
А враг не ждал. Действуя решительно, быстро и точно, он уверенно осуществлял все, что считал нужным. Джелал-эд-Дин понимал, что грузинам не следует давать больше передышки, нельзя допускать, чтобы они пришли в себя после Гарнисского боя и вторжения Киас-эд-Дина. Он шел на быстрое и окончательное покорение Грузинского царства.
Шалва Ахалцихели трезво смотрел на положение вещей. Он считал, что Джелал-эд-Дин, изгнанный из своих хорезмийских владений, не сможет быстро и прочно укорениться в Адарбадагане. Кроме того, не сегодня-завтра появятся идущие по следам султана монголы. Они ударят с тыла и заставят Джелал-эд-Дина со всем своим войском убираться из Адарбадагана и бежать куда-нибудь дальше. И победу Джелал-эд-Дина при Гарниси, и покорение им Адарбадагана Шалва считал лишь временными удачами. За кажущимся могуществом султана он видел неизбежность его гибели, и притом очень скорую.
Шалва Ахалцихели жил в плену. Жизнью он не дорожил. Уже не однажды он мог потерять ее в сражении. Но теперь ему хотелось выжить для того, чтобы хоть один раз встретиться с Иванэ Мхаргрдзели, и пусть он перед богом и перед царицей ответит Шалве, что случилось при Гарниси, почему авангард войска был брошен на произвол судьбы. Шалве хотелось жить, чтобы рассчитаться с амирспасаларом.
Не то чтобы Ахалцихели был уверен в измене Мхаргрдзели. Но если даже это была просто беззаботность, просто неосмотрительность, то в условиях войны, в осажденной крепости, на виду неприятельского войска всякая неосмотрительность сама по себе равна измене. А за измену придется отвечать. К отмщению взывали и павшие при Гарниси, и принесенные в бесславную жертву четыре тысячи месхов, отборных рыцарей Ахалцихели. К отмщению взывали сломленное могущество Грузии, ее поруганная честь, ее развеянная слава. Укрепляли Шалву в его планах мести любовь к отчизне и верность царице.
Приняв такое решение, а также считая, что дни Джелал-эд-Дина все равно сочтены, Шалва стал заботиться о сохранении своей жизни. Он решил выжить любой ценой. Поэтому и преклонил голову доблестный грузинский рыцарь перед возгордившимся своими победами султаном.
У Джелал-эд-Дина были свои виды на Шалву Ахалцихели. Султан проявил великодушие, окружил грузинского царедворца воинским почетом. Он пожаловал Шалве не только жизнь, но и земли: Маранд, Салмас, Урмию и Шушню. Ахалцихели, в свою очередь, клялся солнцем и головой в верности султану. Он имел вид человека, вполне осчастливленного Джелал-эд-Дином. Завладев столь обширными и богатыми именьями, Шалва проводил время на охоте и в пирах и вообще вел себя так, словно Грузии никогда не было на свете, а вместе с ней и семьи, и друзей, и царского двора.
Приставленные к Шалве слуги все были шпионы и соглядатаи. Они следили за каждым шагом вельможи, ловили и запоминали каждое его слово.
Подсылаемые султаном собеседники всячески преувеличивали масштабы Гарнисского поражения грузин, все время говорили об измене грузинского командования, объясняя эту измену завистью и личной враждой Мхаргрдзели к преуспевающим при дворе прямодушным и благородным братьям.
Сам Джелал-эд-Дин дважды встречался с Ахалцихели. Однажды он охотился с ним, а после охоты пригласил к своему столу. Судя по всему, султану нравился первейший грузинский рыцарь. Стрела, пущенная Шалвой, всегда находила цель, а достоинство, с которым он держался, искусство его беседы казались поистине царскими.
Исподволь султан завел разговор о магометанской вере. Шалва сразу сообразил, куда клонит Джелал-эд-Дин, и тотчас опередил собеседника:
— Я не сведущ в вашей религии. Может быть, султан даст мне в наставники ученого человека, в совершенстве знающего Коран. Пусть он просветит меня, покажет все преимущества учения вашего великого пророка, убедит меня в истинности его учения.
Джелал-эд-Дин был доволен. Уже на другой день к Шалве Ахалцихели пришли знатоки Корана — шейхи и кадии. Каждый день теперь Шалва слушал проповеди мусульман, делая вид, будто он жадно приник устами к светлому источнику мудрости и будто каждая строка Корана, каждая его сура проникает в сердце, очищает и облагораживает его.
Во время разговоров с Джелал-эд-Дином Шалва искренне и буйно возмущался изменой грузин во время Гарнисской битвы, громко ругал Мхаргрдзели и всех его помощников. Он высказал султану свою затаенную мечту — дождаться дня и отомстить грузинам.
Джелал-эд-Дин и сам подливал масла в огонь.
— Грузины собрали много золота. Они хотят выкупить у нас всех пленных.
Ахалцихели насторожился после этих слов. Он почувствовал, что султан расставляет сети.
— Самый большой выкуп я надеялся получить за тебя, Шалва Ахалцихели, — продолжал султан плетение сетей. — Но я удивился, я не поверил своим глазам, когда прочитал список, присланный нам от грузинской царицы. Очень длинный список. В нем не пропущен ни один самый захудалый князек, и только царского визиря, первейшего военачальника, нашего драгоценного пленника, я не нашел в этом длинном списке. Конечно, это простая ошибка. Забыли внести в списки Шалву Ахалцихели. Но я удивляюсь такой забывчивости. Разве я, султан, мог бы забыть своего лучшего эмира? Или, может быть, царица пожалела динаров на выкуп своего верного слуги?
Шалва исподлобья смотрел на говорившего. Глаза его налились кровью. Но ведь неизвестно было, на что он злится: на забывчивость грузин, в которую, допустим, поверил, или на коварство султана, недостойное столь могущественного человека.
Джелал-эд-Дин старался угадать, что происходит в душе Шалвы, какая буря, какая там боль. Шалва же разгадал замысел султана, но прикинулся ничего не понявшим.
— Того, кто продался врагу, можно выкупить только затем, чтобы отрубить голову. Видимо, они считают, что получат слишком дорогое удовольствие. Но зря они жалеют золото. И если бог не оставит меня своей милостью, они узнают, что такое месть Шалвы Ахалцихели.
— Хотел бы ты отомстить, хотел бы сразиться с Мхаргрдзели?
— Я живу только надеждой на тот день, когда смогу поднять меч на предавших меня, меня и все мое войско. Только б мне дождаться этого дня, великий мой государь. Я приду как смерч, не оставлю камня на камне, не буду различать ни великих, ни малых. Они пожалеют, они ответят мне за свою измену.
— Этот день придет скорее, чем ты думаешь, — провозгласил султан, весьма довольный настроением своего пленника. — Да, этот день придет очень скоро. В ближайшее время я собираюсь покорить те горы, где скрывается ваша царица Русудан. Ты, конечно, знаешь и подходы к горам, и каждую тропинку. Если ты исполнишь роль хорошего проводника, милости наши будут выше твоего воображения.
Ахалцихели пал ниц перед султаном и облобызал полу его халата.
— Войско! Только войско в мое распоряжение, великий государь! Я приведу тебя в такие горы, где никогда еще не ступала нога чужеземца. Во всей Грузии не будет и клочка земли, который не осенялся бы развевающимся знаменем твоего могущества и великолепия.
— Если в войне против своих соотечественников ты сохранишь верность нам, мы отдадим всю покоренную Грузию тебе в подчинение, мы сделаем тебя первым человеком во всей стране. Помни, мы не бросаем слов на ветер.
Ахалцихели снова упал на колени, снова потянулся губами к поле халата.
Наконец Джелал-эд-Дин устроил настоящее испытание грузинскому воину. Он послал Орхана с подчиненным ему войском взять город Гандзу. В этот поход отправился и Шалва Ахалцихели. Сам Орхан, ближайший эмир султана, должен был наблюдать за Шалвой, за его искренностью и верностью султану.
В походе Орхан относился к Шалве как к равному. Постоянно советовался с ним. Войска оказывали ему такой же почет, как своему предводителю. Шалва понимал, что этот поход есть решительное для него испытание и что каждый его шаг будет известен потом Джелал-эд-Дину, как если бы султан сам находился все время рядом, сам слышал и видел, что делает, как поступает Шалва.
Ахалцихели старался. При каждом удобном случае он хвалил султана, хвастался его доверием, восторгался его великодушием.
В прежние времена Шалва неоднократно брал город Гандзу. Он прекрасно знал все удобные подходы к крепости, все ее слабые места. И теперь, когда дело дошло до штурма, Шалва проявил поистине сказочную отвагу, показал хорезмийцам, что такое настоящая рубка, и в довершение всего первым ворвался в ворота крепости.
Бросающих оружие и сдающихся или уже сдавшихся в плен он кромсал без нужды, так что даже жестокие хорезмийцы содрогались перед неуемной жестокостью грузина. Но Орхану все это нравилось, и он поверил в искренность служения Шалвы новому покровителю.
Конечно, Орхан рассказал потом султану о поведении Шалвы Ахалцихели. Рассказ эмира совпадал с донесением шпионов. Султан вполне убедился в верности грузинского вельможи.

Повесть о глухонемом и его красивой жене
У атабека Узбега был один-единственный сын, и он был несчастен, потому что родился глухонемым. Звали его Камуш.
До пяти лет атабек надеялся на какое-нибудь чудо. Ждал, что ребенок услышит или заговорит. Но время шло, и надежды развеялись. Наследник остался обреченным на вечную немоту и глухоту. Мир звуков, песен, музыки, щебетанье птиц, мир человеческих слов, а значит, и мыслей был для него недоступен, его не существовало.
В свою очередь, мир чувств и понятий мальчика был непроницаем для окружающих, для отца в том числе. Только один человек понимал Камуша — его воспитатель. Бог вразумил его, и вот жестами, движениями лица, выражением глаз он мог разговаривать с наследником на этом нечеловеческом и для всех остальных загадочном языке.
Узбег жалел своего убогого сына, хотя, будучи постоянно пьян и рассеян иными развлечениями и наслаждениями, не испытывал чувства отцовства по отношению к своему сыну так же, как не испытывал чувства ответственности и каких-либо обязанностей по отношению к стране, к народу, к многочисленным женам.
Глядя на Камуша, Узбег чувствовал все свое бессилие и еще больше убеждался в тщете человеческих потуг при достижении могущества и власти. Какое же это могущество и какая же эта власть, если нельзя сделать счастливым единственного сына и к тому же наследника?
Почему-то Узбег чувствовал себя виноватым в убожестве сына. Он не мог смотреть сыну в глаза, особенно в минуты, когда глаза эти были полны невыразимой печали и тоски. Сердце Узбега готово было разорваться либо остановиться от сострадания, переполняющего его.
Когда не помогли ни молитвы, ни паломничество по святым местам, ни огромные пожертвования в мечети, Узбег возроптал и отвернулся от веры. От горечи и сердечной боли Узбег начал пить еще больше. Он боялся мгновений трезвости, ибо в это время он должен был снова смотреть на несчастного сына и думать о нем.
Стараясь хоть как-нибудь загладить перед сыном мнимую, впрочем, вину и чем-нибудь украсить жизнь ребенка, лишенную радостей нормального общения с людьми, атабек окружил его сказочной роскошью и красотой. Он построил для наследника большой дворец. Двор Камуша своей многочисленностью, богатством и блеском затмевал двор самого атабека. Но все видели, что ни роскошь дворца, ни блеск двора не делают мальчика счастливее.
Сначала глухого и немого наследника пытались обучить грамоте. Но все усилия были напрасны. Узбег решил в конце концов, что и так слишком много мучений выпало на долю бедного мальчика, и приказал больше не мучить его никакими уроками.
Таким образом, Камуш остался неграмотным, необразованным, недоразвитым. Но зато более успешно шло другое воспитание — воспитание тела, движений, физической силы. Юноша вырос стройным, сильным и ловким. И хотя у этого атлета, у этого богатыря остались слабенькие детские мозги, отец решил, что это не помешает ему в общении с женщиной, как не мешает обращению с конем или луком. Решив так, Узбег занялся поисками невесты.
Поиски были нетрудны, потому что кто бы отказался породниться с властителем Адарбадагана, с атабеком Узбегом. В жены Камушу досталась красивейшая девушка Востока, юная внучка властителя Мараги.
Свадьбу отпраздновали втрое пышнее, чем если бы женился сам Узбег. На свадьбе отец преподнес сыну драгоценный подарок — золотой пояс легендарного царя Ирана Кей-Кавуса. Этот пояс после смерти Кей-Кавуса переходил по наследству от сыновей к внукам и наконец достался ильдегизидским Пахлаванам. Отныне он становился собственностью Камуша.
Пояс, сам по себе золотой, украшали драгоценные камни, между которыми был вставлен огромный, величиной с ладонь, лал. Это был редчайший лал. Говорили, что такого прекрасного лала нет больше не только на Востоке, но и на всей земле. На лале были начертаны начальные буквы имен всех предыдущих владетелей пояса, начиная с самого Кей-Кавуса.
Отрезанный от общения с миром, Камуш получил в безраздельное владенье две вещи, равных которым, как говорили, нет на Востоке: красивейший пояс и красивейшую женщину.
С первого дня Камуш завладел женой именно как необыкновенной вещью. Он ее ни на минуту не отпускал от себя, никого не подпускал к ней и старался как можно меньше показывать ее людям.
Ему всегда было тягостно присутствие людей, с которыми он не мог говорить. Своим умишком он все же понимал, что они жалеют его, и ему становилось стыдно за свое убожество. С женой он не чувствовал никакого стыда. Как самого заветного и дорогого в жизни, он ждал захода солнца и наступления темноты. Ночью его никто не видел, и он не должен был ни на кого смотреть. Ночью можно было ничего не говорить и не слушать. Ночью говорили руки и губы, его необыкновенная сила, его молодое тело. Ночь делала его равным со всеми остальными мужчинами или даже лучше их. До рассвета он был равен со всеми мужчинами на земле. А потом светало, нужно было вставать, одеваться, выходить к людям, вспоминать про свое убожество и ненавидеть себя.
Жена Камуша была юна и неопытна. Сначала она не очень переживала недостатки мужа. Его мощные тяжелые руки, его ласковая сила, все радости, которые он приносил ей ночью и которые были для нее новы, заставляли на время забывать дневные заботы и огорчения.
Но потом, когда прошла новизна и любовные объятия, как бы ни были они крепки, сделались привычными, когда она привыкла также к сказочному богатству и необыкновенной роскоши, окружавшей ее во дворце Камуша, она понемногу поняла всю бедственность своего положения и почувствовала себя самой несчастной женщиной на земле.
У ее огромного мужа оказался маленький, детский ум. Каждый его шаг, каждый жест — все его поведение было ребяческим и не соответствовало ни его росту, ни его силе, ни его хмурому, сердитому виду.
Слуги и вообще придворные крепились, чтобы не рассмеяться при каждой глупой выходке наследника. Они скрывали свои усмешки не только от Камуша, но и, конечно, от его молодой жены.
Да, только лишь первое время ночи казались избавлением от дневных мук. Конечно, на супружеском ложе Камуш не казался ребенком и не видно было его измученного недугом лица. Но ведь ночью и она могла бы быть менее красивой. Зачем ночью, в темноте, ее ослепительная красота? Разве она дана ей для того, чтобы ее никто не видел, никто ею не наслаждался? Ей надоело жить ночной жизнью, подобно нетопырю или филину. Ей хотелось теперь появляться при солнце, показываться людям, чтобы радовать их взгляды и сердца и тем самым радовать свое сердце.
Ее юность стремилась к солнечному теплу и к людям, а муж тянул в одиночество и темноту. И чем сильнее была жажда свободы, тем надежнее закрывал ее Камуш, тем ревнивее оберегал.
Потом скончался Узбег, и Камуш осиротел. Почти весь Адарбадаган был к этому времени завоеван Джелал-эд-Дином. Визирь султана с войском подступил и к владениям Камуша. Он все разузнал, расспросил, выведал и о самом Камуше, и о его правах наследника, и о сказочном богатстве его дворца, и о его жене, небывалой, неописуемой красавице.
У визиря разгорелись глаза. Он захотел тайно от Джелал-эд-Дина захватить и красавицу жену, и все богатство Камуша. Он долго думал, как бы это обделать половчее, когда вдруг явился тайный посол от красавицы, которую визирю так хорошо описали.
Царевна желала добровольно сдаться хорезмийцам, если визирь возьмет ее себе в жены. Все клятвы, какие только мог выговорить язык визиря, были переданы ей с тем же тайным гонцом. Ночью она бежала из дворца в лагерь визиря Шереф-эль-Молка.
Но у Джелал-эд-Дина всюду были свои глаза и уши. Он вовремя узнал о сговоре визиря с царевной, а также и о неправдоподобной красоте ее. Все думали, что султан теперь далеко, но вдруг заиграли трубы, застучали копыта, и в лагерь явился Джелал-эд-Дин. Он появился в ту самую минуту, когда царевна входила в шатер Шереф-эль-Молка.
Если появляется орел, коршуны уступают ему свою жертву и улетают прочь, чтобы с завистью издали глядеть, как более сильный терзает их законную, ими захваченную добычу.
Всю ночь Джелал-эд-Дин удивлялся, как такая женщина могла достаться идиоту, который умеет только мычать и вращать глазами. В свою очередь, и царевна, никогда не слышавшая во время любовных ласк человеческой речи, была счастлива. Она шептала страстные, ласковые слова и чувствовала, что ее рыцарь слышит каждое ее слово. Она слушала, впивая в себя, его ответный шепот, его ласковые слова, и эти речи, казалось, были для нее слаще желаний и самих ласк. Она поняла, что такое ласковые, нежные слова мужчины.
В то самое время, когда царевна ласкала властителя страны, могущественного султана, ее законный муж изнывал в постели от тоски и горя.
Когда Камуш стал искать жену и не нашел ее, когда он спросил, где она, и ему после долгих проволочек сказали, что она убежала к хорезмийцам, во дворце началось невообразимое. Камуш поднял нечленораздельный, звероподобный рев. Он разодрал на себе все одежды, потом начал крушить все вокруг — роскошную мебель, драгоценную посуду, стекла. В конце концов, окончательно обезумев, он с диким воплем ворвался в лагерь хорезмийцев и ринулся прямо к шатру султана. Стража едва успела остановить и задержать его. Он не сдавался и страже, отбивался руками и ногами, кусался, бил головой, несколько раз разбрасывал всех мамелюков, но мамелюки набрасывались снова и после долгой борьбы кое-как одолели разбушевавшегося наследника Адарбадагана. Его отволокли в темницу. Все это творилось в те самые часы, когда его несравненная жена упивалась нежнейшими, изысканнейшими словами и ласками султана.
Через несколько дней султану доложили, что глухонемой наследник атабека не прикасается к еде и питью и просит свидания с султаном. Джелал-эд-Дин, признаться, забыл о существовании Камуша. С него хватало существования его жены. Он приказал вывести царевича из темницы и доставить к нему, он встретил его в тронном зале, с почестями, подобающими высокому происхождению наследника.
Камуш упал на пол, подполз к ногам Джелал-эд-Дина, снял с себя золотой диковинный пояс, скрывавшийся под халатом, и протянул его сидящему на троне, что-то мыча и плача. Султан ничего не понял из этого мычания, но золото говорило на языке, понятном для всех. При виде огромного массивного пояса, усеянного драгоценными камнями, у султана разгорелись глаза. Кроме того, он понимал толк в красоте изделий.
Видя, что султан ничего не понимает, Камуш повернулся к своему воспитателю и долго что-то ему объяснял, двигая руками, глазами, головой. Воспитатель доложил:
— Сын атабека Узбега, его единственный наследник, последний из династии Пахлаванов, припадает к столам всемогущего султана, молит аллаха о его долголетии и объявляет себя рабом султана. Сын Узбега отказывается от всех своих наследных прав, от всех наследственных владений, от дворцов, имущества и других богатств, принадлежащих ему по наследству, приносит это в дар султану и, кроме того, преподносит бесценный золотой пояс, который принадлежал впервые персидскому царю Кей-Кавусу, а затем переходил по наследству от одного персидского царя к другому. Человеческие руки не создавали еще ничего, подобного этому поясу. Ничто в мире не может сравниться с ним ни ценой драгоценных камней, ни по искусной работе. Взамен всех владений и прав, взамен всех богатств и этого бесценного пояса наследник атабека просит только одно: отдать обратно жену. У доблестного султана Джелал-эд-Дина много жен и много еще других благ, которые ниспосланы ему в этом мире и которыми он наслаждается. У Камуша одна-единственная женщина, одна-единственная услада, одна-единственная надежда и радость жизни. Все остальное — несчастье, мученье, мрак.
Джелал-эд-Дин пожалел убогого человека. Действительно, лишь эта единственная женщина могла заменить Камушу весь мир, для султана же с его огромными государственными интересами, с его богатой, разнообразной жизнью и в особенности после проведенных уже с нею ночей она была ничем, кроме как еще одной лишней наложницей в его и без того переполненном гареме.
Как странно устроен этот мир, мелькнуло в голове у султана. Женщина бежит от человека, для которого она единственная радость и единственный смысл жизни, бежит и стремится к тому, который наслаждается ею между дел, между прочим, и в конечном счете не ставит ни во что.
Женщина и судьба. И та и другая одинаково неблагодарны и непостоянны, и та и другая изменяют нам чаще всего. Мы, мужчины, настоящие мужчины, для того и существуем на свете, чтобы укрощать изменчивых женщин и чтобы бороться с превратностями судьбы.
Последнюю фразу Джелал-эд-Дин произнес вслух. Он встал, поднял на ноги распростертого ниц Камуша и посадил его около себя. Потом приказал визирю возвратить сыну Узбега все его удельные владения, дворец и немедленно привести и отдать законному мужу тайно сбежавшую жену. Отдав приказ, Джелал-эд-Дин торопливо опоясался подаренным поясом и вышел из тронного зала. Ему не хотелось встречаться взглядом с прекраснейшей, но и презреннейшей из женщин. Он знал, что ее взгляд будет полон не только горя и муки, не только мольбы и отчаянья, но также недоуменья и укора, что меньше всего выносил Джелал-эд-Дин.
Утром султану доложили, что и Камуш, и его жена найдены в постели мертвыми. Их лица покойны, как у мирно спящих людей. Никаких признаков насилия не обнаружено. Около постели валялся пустой флакон из-под яда. Но кто кого отравил и как было дело, для всех и навсегда останется непроницаемой тайной.
Пояс легендарного персидского царя, так неожиданно доставшийся султану, он решил украсить еще и своими камнями. Причем самый главный камень, лал, он велел переставить на середину пояса. Ювелир, когда возился с поясом, обнаружил надпись мелкими буквами. Очевидно, это было завещание царя Кей-Кавуса. Оно гласило: «Всякий, кто незаконно опояшется мной, умрет».
Ювелир сообщил о своей находке визирю. Султан приказал узнать, что можно, о судьбе предыдущих обладателей пояса и доложить. Оказалось, что этот пояс почти всегда находился в руках законных наследников трона. Если же по какой-нибудь случайности поясом перепоясывался человек, в жилах которого не было и капли благородной крови Кей-Кавуса, то предостереженье, начертанное на поясе, неминуемо исполнялось. Человек, завладевший поясом незаконным путем, вскоре погибал, после чего пояс возвращался кому-либо из законных наследников царя Кей-Кавуса.
Джелал-эд-Дин усмехнулся недоброй усмешкой. Но иначе как они сговорились запугать меня, надеясь, что я откажусь от такой драгоценной вещи. Уж не думает ли визирь, что пояс каким-нибудь образом достанется ему.
Визирь Шереф-эль-Молк, коленопреклоненно докладывавший о поясе, хорошо знал, что означает та или иная усмешка султана. Он согнулся еще ниже в своем поклоне, но все же осмелился дать совет:
— Пусть султан не опоясывает своего стана. Спрячем этот пояс в государственной кладовой. Тем самым султан останется владетелем пояса, завещание не будет нарушено и, значит, проклятье Кей-Кавуса потеряет силу.
Такая чрезмерная забота визиря о здоровье и благополучии государя еще больше насторожила Джелал-эд-Дина. Теперь он был почти уверен, что Шереф-эль-Молк и ювелир устроили заговор. Усмешка на лице султана исчезла. Он поглядел на визиря грозным, проницательным взглядом. Что означает такой взгляд, визирь тоже знал лучше кого-нибудь другого, поэтому он умолк, чтобы только слушать.
— Камуш был последним звеном длинной цепочки рода царя Кей-Кавуса. Но теперь нет и этого звена. После Камуша не осталось даже дальних родственников. Род окончил свое существование, свой длинный путь по земле. Но если кто-нибудь по своему благородству и по своему историческому долгу имеет право считать себя наследником трона и законным хозяином этой страны, то это я. Значит, я первый из всех других имею законное право опоясаться этим поясом. Хотел бы я посмотреть, исполнится ли над султаном Джелал-эд-Дином, покровителем Адарбадагана, проклятье царя Кей-Кавуса! — С этими словами султан дал знак слуге, чтобы тот приступил к опоясыванию государева стана.
— Да будет воля твоя, — шептал визирь, не поднимаясь с колен и отползая от трона.
Мохаммед-эн-Несеви внимательно читал все, что писал по его приказу грузинский поэт Торели.
Впервые он услышал о грузинах, когда войска султана вступили в Иран. У него тогда сложилось представление, что грузины — это какое-то дикое кочевое племя, обитающее на севере. Как и всякие кочевники, это племя, должно быть, не имеет ни записанной истории, ни просвещенной религии, ни книг, ни письменности вообще.
Как же был удивлен Несеви теперь, когда вдруг открылось, что история Грузии восходит к началу мира, что письменность грузин — одна из древнейших на земле, а литература обширна и богата. Грузинские цари, оказывается, вовсе не предводители кочевых племен, как представлялось Несеви, но ведут свою родословную от царя Давида, предшественника Соломона Мудрого, и во всей Передней Азии признаются таковыми, а добрая половина всех святых мест в Палестине находится в собственности грузин.
Оказывается, вот уже сто лет — во времена славных царствований Давида Строителя, Деметре, Георгия Третьего, Тамар, Лаша и Русудан — Грузия по величию и по богатству ничуть не отстает от великого Хорезма.
Торели называл многие имена философов, богословов, зодчих, чеканщиков по золоту, живописцев, поэтов, о которых не слышал Мохаммед-эн-Несеви, но имена которых знает весь просвещенный Ближний Восток и, конечно, Византия.
Особенно много Торели написал о великом поэте Грузии Шота Руставели. Он пересказывал содержание целых глав его поэмы, а некоторые места даже пытался перевести.
Несеви знал наизусть очень много стихов. Он держал в памяти все лучшие образцы восточной поэзии, и ему не было равных среди всех любителей поэзии в Хорезме. Несеви по мудрой скромности не любил этим хвастаться, но про себя гордился все же тем, что при желании может вспомнить и прочитать не меньше ста тысяч стихов.
Такой тонкий и наблюдательный знаток не мог хотя бы и по отрывкам не распознать в Шота Руставели великого поэта. Он позвал к себе Торели, горячо похвалил его за усердные труды и вдруг сделал неожиданное предложение:
— Моему сердцу, уму и слуху весьма любезны стихи главнейшего поэта Грузии Руставели. Похвальны твои попытки перевести его стихи на персидский язык. Но одному тебе не справиться с такой задачей, ибо персидский язык все же для тебя чужой. Было бы жалко, если бы такие мудрые, сладкозвучные стихи читали одни грузины, а для других народов они были бы недоступны. Я с радостью взялся бы за перевод поэмы, но я не знаю грузинского языка. Если мы возьмемся за дело вместе, если ты будешь толковать и разъяснять мне каждое слово и все его различные значения, а также символику некоторых слов, их оттенки, а я буду все это перекладывать на персидский язык, то вдвоем мы сможем перевести замечательное творение вашего поэта, которому, я убежден, суждено бессмертие в грядущих веках.
— Вы не могли дать мне поручения более приятного! Что может быть радостнее и почетнее! Я не буду спать ночей, я разъясню и растолкую вам каждое слово в отдельности, я донесу до вашего слуха особенное звучание каждого слова и их музыку, когда они соседствуют и сочетаются одно с другим. Для этого я буду читать вам поэму по-грузински и даже петь ее. Я употреблю все свои способности, приложу все усилия, чтобы облегчить ваш благородный труд. Поверьте, для меня нет и не может быть более радостного поручения.
Несеви растрогался, ему передалось волнение поэта.
— Лучше бы не читать мне историю, которую ты написал. Я считал тебя варваром и представителем варваров, этаким народным сказителем диких скотоводов. Теперь же, когда по твоим запискам я наконец узнал Грузию, я понял, что мы напали на просвещенное и прекрасное государство. Я понял, что беда обрушилась не на кочевников, не знающих своей истории, а на культурный народ, и мне стало больно за его судьбу.
Я снова вспомнил свою родину, разоренную варварами-монголами. Пожалев себя, я теперь не могу не жалеть и тебя, поэта Торели. Как поэт, ты, вероятно, острее и больнее других переживаешь унижение и оскорбление родины.
Торели закрыл глаза.
— Но крепись. Ваш поэт, которого мы собираемся переводить, сказал, что в несчастье надо крепиться. Ты должен привыкнуть к тому, с чем труднее всего свыкнуться, — к падению и, может быть, даже уничтожению родной страны. Постоянно, как я уже однажды говорил, вращается колесо судьбы. Теперь восходит солнце Хорезма, солнце его величия, наше солнце. Судьба столкнула две наши страны. Одна из них должна погибнуть — таков закон. Так установлено творцом: человек пожирает человека, зверь — зверя и птица птицу. Дерево и то не дает расти вокруг себя слабеньким молодым деревцам. Оно топит их в своей тени, заглушает и губит.
Человек угнетает другого человека, а народ угнетает народ. Побеждает, остается жить и процветать сильный, а погибает и уходит с арены жизни тот, кто слаб.
— За что же такое несчастье моей стране? Главное несчастье в том, что теперь, когда Восток закипел и огненные бури налетели на Грузию, во главе нашего народа стоит не сильный и смелый воин, не твердый и мудрый государь, но слабая, воспитанная в неге и холе женщина. Она не в состоянии укротить раздор вельмож, она не может собрать все силы Грузии в один кулак и привести их в действие против захватчиков.
— И это судьба, дорогой Турман Торели. Когда бог отказывается от какого-нибудь человека и хочет его наказать, он отнимает у него разум. Когда бог отказывается от целого народа и хочет его наказать, он сначала посылает ему робкого и безвольного венценосца.
Так же получилось и с Хорезмом. Ни в какие времена Хорезму так не нужен был решительный, сильный и смелый государь, как во времена нашествия Чингисхана. Но бог устроил так, что именно в это время, как раз к моменту нашествия, нами правил самый изнеженный, самый утонченный, но и самый безвольный венценосец из всех, которые когда-либо правили в Хорезме.
Хорезмшах Мухаммед, отец нашего доблестного Джелал-эд-Дина, не мог сравниться со стремительным, как молния, мудрым, как змея, и сильным, как орел, Чингисханом. Он не мог противостоять ему, не смог поднять весь народ и сплотить его, не смог возглавить даже те войска, которые у него были. Он безропотно покорился приговору судьбы в лице монголов, бросил на произвол судьбы богатую и могущественную страну, а сам где-то на пустынном острове, среди Каспийского моря, отдал богу смятенную душу.
Бог, наградив нас таким государем в самое роковое время, вложил победу в руки Чингисхана. Он захотел наказать нас за наши грехи, за наше маловерие и наказал.
Это он же устроил, чтобы Мухаммед завещал свое правление наиболее слабому и безвольному из своих сыновей. Несчастный хорезмшах выбрал в наследники ничтожного Оглазхана, отстранив от государственных дел и от управления народом сильного и отважного Джелал-эд-Дина. Получилось, что он погубил и себя, и сына, и государство.
Да, таков закон. Он непреложен. Сначала наше государство пало его жертвой, теперь очередь дошла до вас, ибо непрестанно вращается колесо судьбы. Вот и вам в это тяжелое, роковое для Грузии время нужен был бы, как никогда, мужественный и умный человек. Но, как нарочно, бог дал вам в царицы слабую и легкомысленную женщину. Сказано в Коране: «Горе той стране, которой правит женщина».
Теперь, когда на арене истории борются две железные силы, когда схлестнулись такие мужи, как Чингисхан и Джелал-эд-Дин, куда годится ваша царица, что хорошего от нее можно ждать?
— Осмелюсь возразить, господин мой Мохаммед Несеви. Еще совсем недавно Грузией правила милостью божьей царица Тамар, тоже женщина. Но как раз во время ее правления Грузия достигла величайшего расцвета и могущества. Это был наш золотой век.
— Ты же сам пишешь, что царица Тамар не только была нежна, женственна и красива, но в то же время она была рассудительна, разумна, мудра. Женскую нежность она сочетала в себе с мужской отвагой и волей. Но, самое главное, мир во время царицы Тамар был спокоен. Не было этой великой смуты, этого бурления народов, когда народ поднимается на народ, чтобы уничтожить его или пасть самому. Тогда не было в мире такого жестокого и могучего хищника, как Чингисхан, а также самоотверженно противостоящего ему нашего доблестного Джелал-эд-Дина. Следует помнить: ничто не повторяется в жизни народа, нельзя достичь вечного благоденствия в расчете на счастливое стечение обстоятельств или на редкое исключение.
Торели ничего не мог ответить на это, и разговор прекратился. Каждый был занят своими мыслями. После долгого молчания Мохаммед Несеви снова заговорил:
— Мне сейчас в голову пришла одна мысль. Да. По-моему, это интересная мысль. И если только султан послушает моего совета, а твои соотечественники, грузины, будут благоразумны, то ваша страна может избежать полного разгрома, опустошения и окончательного уничтожения. Сразу прекратится война, перестанет литься кровь, Джедал-эд-Дин станет еще сильнее, а жизнь Грузии войдет в мирные цветущие берега.
Торели удивленно посмотрел на своего хозяина, не понимая, что это может быть за мысль, осуществление которой принесет благо обеим воюющим сторонам.
— Царица Грузии, как я слыхал, молода и прекрасна. А наш султан, хотя и не так уж молод, но полон сил. Оба они высокого, благородного происхождения. Что, если бы султан возымел намерение жениться на вашей царице? У вашей страны появился бы умный и сильный покровитель. Вместо того чтобы воевать друг против друга, грузины и хорезмийцы соединили бы свои войска и вместе заступили бы дорогу монголам.
— Красиво сказано. Но разве мой господин не понимает, что этому не бывать?
— Но почему? Если я тихим спокойным советом подготовлю сердце султана, если у него как бы сама собой зародится мысль… Для султана невозможного нет.
— Да. Но супругом грузинской царицы может быть только христианин. Султан же не только исповедует веру Магомета, но и считает себя покровителем и защитником всех на земле магометан. Так как же он может изменить своей вере даже ради царицы Грузии?
Несеви помрачнел, нахмурился.
— Если великий благородный султан пожелает осчастливить вашу царицу, а вместе с ней и Грузию, она должна возрадоваться и, принеся молитвы единому творцу, уйти с тропы заблуждения на широкую дорогу истинной веры. Неужели она будет настолько глупа или упряма, что не перейдет в магометанство ради спасения и благополучия своего народа?
— Этого никогда не будет! — горячо и твердо сказал Торели. — Этого не может быть никогда.
Несеви удивился запальчивому неблагоразумию грузина, которого он считал рассудительным и умным.
— Но ты понимаешь, что только это и может спасти Грузию? Эта счастливая мысль пришла в голову мне. Я постараюсь ее внушить султану. Правду говоря, она должна была родиться в головах ваших правителей. Если они разумны, они должны бы умолять нашего султана, чтобы он пошел на этот шаг. И при чем тут вера царицы!
— Я думаю, что именно разумность правителей Грузии не позволит им сделать такого шага. Наш народ численно невелик. У нас нет в мире родственных племен. Мы одни. Нас, горстку христиан, окружает со всех сторон мусульманское море. Мы утонем в нем, если не твердо будем править рулем и собьемся с верного курса. Как раз наоборот, грузины заботятся об обращении в христианскую веру соседствующих с нами магометан. Как же они могут помыслить, чтобы на их христианском троне восседал царь-магометанин, а богоположенная царица христиан обратилась в магометанство?
Дело не только в одной царице. Нам пришлось бы отказаться от всего, что делает нас грузинами. Нам пришлось бы отказаться от грузинства как исторического понятия. Вслед за этим произошло бы слияние грузин с мусульманским морем и полное растворение в нем.
— Даже если так. Неужели нельзя предпочесть признание веры Магомета, к тому же единственной истинной веры на земле, истреблению и исчезновению с лица земли!
— Этого не будет никогда, мой господин. Я знаю свой народ. Грузины скорее предпочтут быть полностью уничтоженными, нежели по своей воле откажутся от Христа, от родного языка и от земли, на которой жить им завещано предками и самим богом.
Торели не разубедил Мохаммеда Несеви. Напротив, мысль о женитьбе султана и царицы Грузии занимала его все больше. В Грузию не так-то просто проникнуть полчищам врага. Вся эта страна, окруженная горами, — как бы возведенная природой крепость. Если бы даже соединенные силы султана и грузин не одолели монголов в открытом бою, в Грузии удобно было бы отсидеться и отдохнуть. Это лучше, чем метаться из конца в конец по иранским степям. Джелал-эд-Дин, потерявший свою родную землю, давно ищет удобного пристанища, и вот оно наконец нашлось.
В горах Грузии можно было бы не только отсидеться от нашествия монголов и дождаться, когда они отхлынут, там можно было бы спокойно жить до тех пор, пока они вообще не исчезнут и не рассеются по лицу земли. Грузия богата и изобильна, ее сокровища обеспечили бы Джелал-эд-Дина навсегда. Но все это было бы хорошо только в том случае, если бы воссоединение с Грузией произошло мирно, по желанию грузин, с их согласия.
Ведь Грузия еще сильна. Она может собрать новое войско, тогда кто знает, как повернется то самое колесо судьбы. Конечно, Джелал-эд-Дин их разгромит. Но даже в этом случае он не сможет завладеть их сокровищами, потому что они прячут их в неприступных скалах и там же скрываются сами. Придется все время тратить усилия, чтобы понемногу выкуривать их из гор. Это выкуривание затянется на десятилетия. А если махнуть на них рукой и оставить их в горах, то не будет уверенности, что завтра они не ударят в спину. Придется постоянно опасаться неожиданного удара, и опять не будет желанного покоя.
Грузины тоже не смогут отсиживаться в убежищах, потеряв свою страну. Так что самое лучшее для обеих сторон — мир на основе полюбовного бракосочетания царицы с султаном.
Горячность Торели, с которой он заявил, что этого не будет никогда, Несеви отнес за счет поэтичности его натуры, а не разумного взгляда на вещи.
Поражение в битве под Гарниси, должно быть, не могло не сломить духа грузин. А раз они сломлены, то должны быть рады облобызать руку победоносного султана, которую тот протянет им с желанием тишины и мира.
Обдумав свое предложение со всех сторон, секретарь явился к государю. Он вооружился всем: и блестящим красноречием, и холодными неотразимыми доводами, и той искусностью, которая одна могла задеть сердечные струны. В короткой, но энергичной речи он раскрыл перед султаном все благотворные последствия этого шага, если бы он был сделан.
Джелал-эд-Дин молча выслушал своего секретаря, поблагодарил его за верную службу и тотчас приказал ему сочинить письмо к царице Грузии Русудан.
Джелал-эд-Дин повел двойную игру. В то время как его послы с письмом скакали ко двору грузинской царицы, сам он со своей армией снялся с места и двинулся к границам Грузии.
В письме султан предлагал грузинам породниться. Он высказал сожаление о том, что затеял эту войну, что уже пролито много крови и грузинской и хорезмийской, и заверял, что больше не поднимет меча против грузин.
Письмо, если бы не достигло первой цели и не склонило бы царицу к браку, достигло бы цели второй — оно должно было ослабить бдительность грузин, вселить в их сердца беспечность и уверенность в том, что большой войны не будет и незачем напрягать силы для сбора войск и обороны страны.
Надвигаясь, как туча, на Грузию, Джелал-эд-Дин рассуждал так: если царица согласится на брак, мне ближе будет ехать к царице. Если она откажется — я быстрее смогу напасть, чтобы утвердиться в Грузии силой.
В грузинский поход султан взял и Шалву Ахалцихели. Шалва казался таким веселым, будто ехал на свадебный пир, а не на войну против своей же родины. Он то и дело клялся отомстить грузинам, громко проклинал их, грозился не оставить камня на камне во владениях Мхаргрдзели, а также и вероломной и неблагодарной царицы.
Он должен был провести армию султана в самые недоступные уголки Грузинского царства. Новоиспеченный властелин Маранда и Урмийского края давно уж был на короткой ноге с султаном. Джелал-эд-Дин полностью доверял грузинскому вельможе и возлагал на него большие надежды в предстоящей войне.
Но случилось так, что у султана открылись глаза на хитрую игру Ахалцихели, и султан вынужден был пресечь ее, пока она не зашла слишком далеко.
Письмо Джелал-эд-Дина возбудило умы грузинского правительства, взбудоражило двор царицы. Немедленно собрался дарбази.
Всех больше смутилась сама царица. Не то чтобы ей жалко было разводиться со своим мужем Могас-эд-Дином. Она и без того собиралась расторгнуть брак, и вот почему. В Тбилиси жил заложником единственный сын ширванхана, мужественный и красивый Султаншах. Царица давно полюбила статного, сильного, прекрасно воспитанного юношу. Более того, она давно заручилась согласием дарбази на развод со своим мужем, чтобы обручиться с Султаншахом, и только неожиданное нашествие хорезмийцев, да еще беременность, да еще болезнь после освобождения от бремени помешали желаемому обручению.
Теперь, когда дарбази изучает письмо Джелал-эд-Дина, все летит кувырком. Царица ломала пальцы и кусала губки. Зачем ей в мужья пожилой мужичонка, этот сморчок Джелал-эд-Дин, когда рядом живет ее возлюбленный, который подобен солнцу? Но государство переживает тяжелые времена, будет ли дарбази считаться с сердечными склонностями и с любовными мечтаниями молодой женщины? Они будут решать в пользу государства, а не в пользу царицы, они будут думать о мирных радостях целого народа, а не о любовных утехах Русудан.
Джелал-эд-Дин — победитель. Если он сам протягивает руку и желает помириться, дарбази ни за что не оттолкнет его руки. Да, вопрос решается сам собой: счастье царицы или счастье целого царства. К тому же счастье царицы скоротечно, как и ее жизнь, а у царства есть будущее, которое решается сегодня. Так рассуждала Русудан, и слезы вот уже третий день не высыхали на ее глазах. Но случилось то, чего не ожидали ни Русудан, ни даже Джелал-эд-Дин.
Русудан была права, когда думала, что от ее вынужденного брака с султаном зависит будущее страны. Однако грузинские вельможи смотрели дальше.
И раньше грузинские царицы брали в мужья царевичей сопредельных стран. Но одно дело — не имеющий своих войск и даже своей дружины безвольный и безвластный Могас-эд-Дин или добродетельный Давид Сослан, а другое дело — Джелал-эд-Дин. Разве он поступится своей властью? Разве он согласится управлять страной по указке и велению какого-то там грузинского дарбази? Даже первый муж царицы Тамар — Георгий Руси — не захотел ограничиться только ролью мужа и потянулся за скипетром, хотя у Георгия тогда не было войск.
Можно ли предполагать, что Джелал-эд-Дин, победоносный султан, располагающий бесчисленным войском, будет спрашивать советов у грузинских вельмож? Он немедленно захватит в свои руки всю власть, он и пикнуть не даст никому из царедворцев, он их сделает стремянными, он сделает с ними вообще все, что захочет, потому что он будет самовластен в грузинской стране.
Для своевольных вельмож, избалованных слабой, нерешительной царицей Русудан, отказаться от власти, от управления страной было бы очень тяжело.
Другая, более решительная часть дарбази думала еще шире и государственнее. Эти люди меньше заботились о том, произойдет ли умаление их собственной власти, они думали о народе и о Грузии в целом. Они видели в приходе Джелал-эд-Дина великое несчастье, может быть, еще большее, чем сама война. Султан придет не один, он приведет триста или четыреста тысяч воинов со своими семьями. Расселение такого количества иноземцев на грузинской земле тотчас разбавит нацию и может послужить толчком к ее вырождению. Не говоря уж о том, что султан, вероятно, потребует обращения народа в магометанскую веру. Он никогда еще не высказывал желания обратиться в христианство, зато не раз объявлял себя защитником всех мусульман. Такого человека не огрузинишь, не заставишь ходить в православный храм, не заставишь почитать обычаи и обряды Грузии. Он сам, сев на трон, омусульманит всю Грузию до последнего человека, и начнет, конечно, с царицы.
Дарбази единодушно решил посоветовать царице отвергнуть предложение Джелал-эд-Дина. С послами попрощались сухо и холодно, и они уехали, увозя отказ.
Появление Джелал-эд-Дина в Адарбадагане и его укоренение там сразу же взбудоражили соседние мусульманские страны. Султан, не успев обосноваться, первым делом отправил посольство в Иконийское и Хлатское царства. Он обещал им добрососедство, поддержку, дружбу. Во всеуслышанье Джелал-эд-Дин объявил себя покровителем всех мусульман и провозгласил, как основное дело своей жизни, защиту от неверных грузин, притесняющих и разоряющих поклонников Магомета.
Обещание укротить грузин, подрезать им крылья понравилось властителям Хлата, Иконии и Арзрума. Но все же они о своих собственных судьбах, о своих коронах и о будущем этих корон думали больше, чем о сурах Корана и о защите магометанской веры.
Еще неизвестно, какими последствиями грозит им всем то, что в Адарбадагане утвердился Джелал-эд-Дин, властолюбивый, решительный, быстрый в своих решениях, беспощадный в гневе, ищущий войн и по натуре своей не переносящий спокойной сидячей жизни и располагающий к тому же огромной армией.
Джелал-эд-Дин объявил всем, что он наследует царство отца и власть отца. Правда, из всех обширных владений Мухаммеда султану достался теперь только один этот уголок, самая далекая провинция, глухая окраина, до которой у хорезмшаха никогда не доходили руки. Поэтому каждый понимал, что вряд ли султан ограничится одним Адарбадаганом. Утерянные обширные владения он постарается возместить за счет новых завоеваний. А что же завоевывать, если не страны, соседствующие с Адарбадаганом? А если так, то в первую очередь это будут Икония и Хлат, тогда их властителям придется разделить участь атабека Узбега.
Чтобы обезопасить себя от возможного нашествия Джелал-эд-Дина, все мусульманские страны, простирающиеся в общей сложности до самого Египта, начали тайные переговоры друг с другом. По общему решению они начали приготовляться к войне. При этом вели себя так, будто султан Джелал-эд-Дин спаситель и благодетель, то и дело посылали ему караваны с подарками и послов. Но и послы и дароносители имели одну главную цель — разузнать намерения Джелал-эд-Дина относительно своих ближайших единоверных соседей.
Когда султан стоял лагерем у Аракса, к нему пожаловала в гости хлатская царица Тамта. Она явилась с большой свитой и караваном, в котором верблюды гнулись под тяжестью царских даров.
Но не только одними подарками рассчитывала действовать царица Хлата. Она понимала, что у султана немало своих сокровищ, и если его жестокое мужское сердце — крепость, то подарки — плохие войска.
Больше чем на золото и драгоценные камни, царица рассчитывала на свою особенную, обольстительную красоту. Пока еще не было крепости, которую она хотела бы взять и не взяла при помощи этого безотказного оружия. Попадались хладнокровные, твердокаменные мужчины, но и они сдавались в конце концов в розовый плен на милость столь искусной победительницы.
Тамта, как известно, была дочерью грузинского царедворца. Поэтому ее волновала не столько судьба Хлата — ее второй родины, сколько судьбы горячо любимой, незабываемой Грузии. Переговоры о судьбах Грузии, о возможном мире с ней входили в расчеты царицы Тамты. Была и еще одна тайная цель. Царица хотела напасть на следы своего первого, еще до замужества, еще до Хлата, возлюбленного, доблестного Шалвы Ахалцихели, который, по слухам, томится в плену у Джелал-эд-Дина. У нее было твердое намерение выручить Шалву Ахалцихели во что бы то ни стало.
Джелал-эд-Дин выехал навстречу царице и встретил ее далеко от лагеря. Увидев Тамту, он смутился. Он слышал о ее красоте, но все же не предполагал, что она столь прекрасна.
В этот же день он устроил в честь царицы великий пир. Царица сидела рядом с султаном, он сам подавал ей кушанья и напитки. Царица вела себя с редким достоинством. Она говорила с султаном как с равным и проявляла учтивость, изысканность речи и мыслей, утонченность в понимании мыслей и поведения Джелал-эд-Дина. Не забывала она и улыбаться время от времени, хотя нужно сказать, что на этот раз она дарила свои улыбки более сдержанно и осмотрительно.
На другой день Тамта пригласила султана в свой шатер на ответный ужин. Бесстрашный и жестокосердый султан не узнавал сам себя. Он, повидавший на своем веку бесчисленное множество женщин, в том числе и цариц, чувствовал в себе какую-то странную робость, он смотрел на лицо Тамты как на нечто божественное, что можно только созерцать издали, но что нельзя осквернять прикосновением и даже черными мыслями. Тамта была так близко, что можно было дотронуться рукой, и в то же время она была страшно далека, отдаленна, будто стояла на недоступной для смертного высоте.
Он понимал, что это идет от совершенного воспитания царицы, от ее искусства держать себя и строить свои отношения с людьми, но не мог преодолеть расстояния, установленного ею, и довольствовался тем, что сидит рядом.
Тамта как будто нарочно ничего не говорила о государственных делах. Она умела поддерживать беседу так, что беседа не прерывалась ни на минуту, но и течение ее направляла сама Тамта. Постепенно у Джелал-эд-Дина создалось впечатление, что у царицы вовсе нет государственных интересов, что она приехала поразвлечься, познакомиться с султаном и, может быть, если удастся, завоевать его сердце.
Тамта отпустила своих людей. Султану невольно пришлось сделать то же самое. И вот они остались в шатре одни. Если у нее и есть ко мне какие-нибудь интересы, то она заговорит о них в эту минуту. Более удачного момента не будет. Но царица по-прежнему оставалась беспечной собеседницей, как будто ничто практическое, суетное не касалось ее. Речь ее, в сочетании с взглядом, странно одурманивала султана, он пьянел от каких-то смутных, неуловимых намеков, а душу охватывало сладким желанием самозабвения.
Но удивительнее всего было то, что, несмотря на столь интимное уединение в шатре и на столь обольстительное лепетание царицы, расстояние между ней и султаном не уменьшалось. Чем дольше они сидели, чем больше говорила Тамта, чем ближе она наклонялась в сторону собеседника в пылу беседы, тем дальше и недоступнее она становилась.
Султан почувствовал, что он никогда не осмелится прикоснуться к этой прекрасной, но странной женщине. Он внезапно поднялся, пожелал хозяйке шатра спокойной ночи и решительно вышел.
В поход на Грузию Джелал-эд-Дин, как известно, взял и Шалву Ахалцихели.
Шалва был опытный полководец. Этот опыт ему теперь пригодился. Он внимательно приглядывался ко всему, что делалось в войсках Джелал-эд-Дина, и вскоре понял, что султан не доверяет полностью ни одному человеку в своем стане и что замысел напасть на Грузию всячески маскируется. Видимо, султан все еще опасается грузин, если рассчитывает на внезапное вторжение в сердцевинные земли Грузинского царства и на молниеносный штурм грузинской столицы — Тбилиси. Только так надеется султан окончательно сломить сопротивление грузин, окончательно разгромить их, чтобы больше они не поднялись.
Джелал-эд-Дин все еще боялся, что если грузины узнают о вторжении его главной армии, то они напрягут все силы, успеют собрать войска, укрепят столицу и заступят дорогу нашествию хорезмийцев.
Шалва понимал, что немного времени еще есть в запасе и что грузины обязательно как можно скорее должны узнать о походе султана. Все, и позорный плен, и видимая измена родине, и унизительная дорога к султанскому доверию, и гнетущее бремя этого завоеванного теперь доверия, все это были лишь средства, которые настала пора использовать.
Да, султан вполне доверяет Шалве Ахалцихели. Быть проводником вражеских войск в родной стране, разве это не великое доверие? Конечно, воспользовавшись этим доверием, можно завести хорезмийцев в такие места, в такие ущелья и скалы, где грузинам не составит большого труда их разгромить. Но для этого нужно, чтобы грузины заранее знали не только о самом вторжении вражеских войск, но и о пути их следования, нужно, чтобы грузины успели перевести в удобное место, в какое-нибудь узкое ущелье, свои войска, расположить их наилучшим образом, а потом уж захлопнуть западню, когда Шалва заведет в нее отборные части Джелал-эд-Дина.
Шалва понимал, что все сейчас зависит от его ловкости и быстроты действий. Если удалось бы найти верного человека, который мог бы предупредить грузин, все было бы хорошо. Грузины, конечно, не будут медлить, они воспользуются случаем, окружат, нападут, уничтожат, и тогда Шалва вновь обретет свою бесценную родину.
Да, султан вполне доверяет Шалве Ахалцихели. Его теперешние владения превосходят то, что он имел в своей Грузии. У него больше теперь и земли, и золота, и рабов, чего ж ему еще? Кроме того, Шалва думает, что его предали во время Гарнисского сражения и что его воинская честь поругана при содействии своих же грузин, соотечественников. Он жаждет отомстить изменникам и чистолюбцам. Вот почему можно доверить Шалве Ахалцихели даже такое дело, как быть проводником целой армии. Шалва хочет, чтобы отомстила за него беспощадная хорезмийская сабля.
Джелал-эд-Дин был вспыльчив и слеп во внутреннем ожесточении. Видимо, и других людей он мерил по себе. Но султан просчитался. Не такой уже мелочный человек Шалва Ахалцихели, чтобы на утоление личной обиды, в угоду минутной озлобленности променять судьбу и благоденствие родной страны. Шалва действительно хочет разобраться во всем, что произошло у Гарниси. Он действительно хочет встретиться с Мхаргрдзели и, если тот виноват, отомстить ему. Но это должно случиться потом. Сначала все грузины сообща должны избавиться от своего главного врага — хорезмийского султана Джелал-эд-Дина. Когда Джелал-эд-Дин будет разбит, когда его войска отхлынут от границ Грузии, тогда можно будет поговорить по-мужски, по-рыцарски со всеми врагами внутри страны. Именно такое поведение пристало его честному имени и положению.
Но никогда не возвратится потерянная родина, никогда не настанет час справедливости и отмщения, если теперь, сегодня, сию минуту потерять самообладание и предусмотрительность. С другой стороны, вот час, когда промедление подобно смерти. Каждый жест, каждое слово, каждая минута имеют значение не только для Шалвы, но и для целого Грузинского царства, для его настоящего и будущего.
Немало послужил Шалва Грузии своим мужеством, немало славы для отечества стяжал его меч. Теперь Грузия потребовала полного самопожертвования, а раз так, оно должно свершиться. Все повисло на волоске, и могущество Грузии, и ее судьба, и даже ее существование, а без Грузии не может быть жизни и для него.
Шалва не спал уже несколько ночей. А если засыпал ненадолго, то все равно и во сне не оставляла его одна жгучая пронзительная мысль: настал миг, когда ценой своей жизни нужно спасти свою царицу, свой народ. Он и погиб бы сию минуту, если бы знал, что гибель принесет желаемое спасение. Но не было никаких видимых средств.
Мысли Шалвы метались из стороны в сторону, но всюду он видел вокруг себя шпионов, соглядатаев, чувствовал, что за каждым его шагом следят, в его шатер никого не допускают. Даже его самого не отпускают ни на шаг без того, чтобы не сопровождали телохранители. Султан, словно предугадывая тягостность такой опеки, однажды сказал: «Мы не можем рисковать жизнью доблестного грузинского эмира, мы взялись оберегать его жизнь, его судьбу, и мы исполним это».
Между тем достигли Аракса. Отсюда начиналась грузинская земля. Время истекало, надежды гасли. Но султан не сразу перешел через Аракс. Видимо, он решил, как барс, присесть перед прыжком, роковым для грузин. Но тем самым он как бы предоставлял Шалве Ахалцихели последнюю возможность помочь родине.
Но как, как? Что можно придумать и совершить? Готовый на все, Шалва мучился от сознания полного бессилия.
И в эту ночь ему не спалось, хотя было далеко за полночь. Он лежал на спине, глядя в темное возвышение шатра, и положение казалось ему безвыходным. Вдруг зашелестела пола шатра. Шалва приподнялся, а потом вскочил с постели. У входа в шатер появился, словно сам по себе, словно возник из ночной тьмы, человек, завернутый в черное. Думая, что это убийца, подосланный султаном, Шалва схватился за саблю.
— Тише. Никто не должен слышать, что я пришел сюда, — торопливо прошептал пришелец по-грузински.
Испугать Шалву было нельзя, но грузинская речь его поразила настолько, что он так и сел на постели, словно его ударили по голове. Сама собой опустилась рука с занесенной саблей.
— Я от царицы Тамты, — продолжал незнакомец, — я ее раб, грузин, вот мое лицо. — Посланец царицы откинул черную завесу, и Шалва увидел перед собой молодого, еще даже безусого, человека. В том, что он грузин, сомневаться было нельзя.
— Где Тамта и зачем она тебя сюда прислала?
— Владычица Хлата гостит у Джелал-эд-Дина. Она узнала, что доблестный Шалва Ахалцихели в плену у султана. Она приехала к султану только затем, чтобы вызволить Ахалцихели из плена, и обязательно вызволит, нужно только немножко потерпеть. Чтобы передать все это, я и оказался здесь в такой час.
— Никакой помощи я не хочу, и вызволять меня не надо. Но слушай меня внимательно. Если ты грузин и любишь свою царицу, ты должен помочь мне в одном большом деле. Но дело такое, что, может быть, мы оба погибнем, исполняя его. Но мы будем знать, что погибнем за нашу Грузию. Ты еще очень молод, и, конечно, тебе не хочется умирать. Но смерть за родину — это смерть героев. Неизвестно еще, представится ли случай умереть с большей доблестью и с большей пользой для отечества.
— Для меня, простого раба, нет выше чести, чем умереть за Грузию и вместе… вместе с Ахалцихели.
— Так вышло, что для нас нет другого пути, мы должны исполнить то, к чему подвела нас судьба. У нас в руках спасение Грузии, так неужели дрогнут наши сердца и мы ради наших жалких жизней, ради нашего пресмыкания в рабстве не попытаемся ее спасти!
Юноша смотрел во все глаза на знаменитого грузинского полководца и не говорил ни слова. Но Шалва понял, что он слушает и что он готов на все.
— Нужно сообщить царице Грузии и нашим войскам о том, что Джелал-эд-Дин уже выступил в поход. Мне не дают сделать и шагу, тем более меня не выпустят из лагеря. Но ты — другое дело. Ты сопровождаешь гостью султана, и приказ уехать может исходить от нее. Ты должен лететь, как птица, скакать, как волк, плыть, как рыба, чтобы отвезти грузинской царице мое письмо.
— Да я сейчас же сяду на коня и помчусь. — Юноша как будто был даже в восторге от столь неожиданного и столь важного поручения.
Шалва начал быстро писать. Пока он писал, у него промелькнула мысль, не шпион ли этот молодой грузин. Не испытывают ли Шалву перед вступлением в Грузию? Но тут же Шалва подумал, что все равно иного выхода нет, все равно все погибнет и этой погибели не избежать.
Если юноша действительно слуга царицы Тамты, он исполнит поручение, и это поможет Грузии, может быть, даже спасет ее. Если юноша — шпион Джелал-эд-Дина, то… то хуже, чем есть, все равно уже не будет. А второго такого случая не представится. Этот юноша появился в шатре словно в ответ на все мольбы и заклинания Шалвы. Можно ли пропустить эту последнюю возможность?
Шалва сложил письмо и резко повернулся к юноше.
— Клянись, что не предашь ни родину, ни меня и отвезешь это письмо.
— Клянусь матерью, отцом и гориджварским святым Георгием, — прошептал юноша, опускаясь на колени и возводя руки к небу.
— Ты гориец? Из какой семьи, из какого рода?
— Гелашвили. — Юноша поцеловал письмо и спрятал его на груди. Шалва обнял грузина, проводил к выходу из шатра, приподнял полог.
— Помни: судьба всей Грузии, всего нашего народа, а также жизнь нашей царицы зависят от этого письма.
Большие, медового цвета глаза юноши блеснули последний раз, и он пропал в темноте.
Джелал-эд-Дин ушел от царицы Тамты раздраженный и злой. Его тщеславие, его мужское достоинство были ущемлены. Он слышал в себе заклинания каких-то темных сил, которые нужно было выплеснуть из души, чтобы не задохнуться самому. Горе человеку, который подвернется в это время и на которого выплеснется накипевшая злость.
Мамелюки ждали султана у входа в шатер. Они как тени сомкнулись за спиной султана и пошли за ним. Лагерь спал. Ни звука, ни шороха, ни движения. Так шли довольно долго. Как вдруг султан, обладавший, вдобавок ко всем своим доблестям и качествам воина, еще и кошачьим слухом, остановился, шагнул в сторону и прислушался. Теперь и мамелюки услышали в одном из шатров приглушенный неразборчивый разговор. Мамелюки расположились полукругом и, настороженные, как собаки, готовы были броситься по первому знаку или слову.
Полог шатра, за которым следило из темноты множество глаз, приоткинулся, и во тьму выскочил человек. Он тотчас растворился в ночи, но все же видно было, что человек выскользнул из шатра, пригибаясь, бежал на цыпочках и даже временами припадал к земле. Человек проскочил в трех шагах от затаившегося Джелал-эд-Дина. Султан жестом руки приказал мамелюкам преследовать неизвестного. Сам он схватил у охранника лук, положил на тетиву тяжелую стрелу и немного поодаль тоже пошел за незнакомцем. Преследователи двигались неслышно, так что бегущий ничего не замечал. Шатры уже кончились. Беглец перестал остерегаться, распрямился и стремглав устремился к Араксу. Он подбежал к реке и перекрестился. Еще бы мгновение, и он бросился бы в воду. Но старый воин Джелал-эд-Дин не зевал. Он отпустил тетиву, и стрела вонзилась в ногу беглеца повыше лодыжки. Послышался короткий стон, потом всплеск воды. Очевидно, раненый, превозмогая боль, все же бросился в волны Аракса. Мамелюки выпустили свои стрелы в то место, куда нырнул беглец, потом побросали луки и тоже прыгнули в реку. Некоторое время слышалась возня, всплески, проклятья, стон, а потом преследователи вытащили на берег обессилевшего, избитого Гелашвили. Его отнесли в шатер султана. При обыске нашли письмо. Разбудили перса, знающего грузинский язык, и привели его под стражей. Тот, спросонья ничего не понимая, дрожащими руками держал письмо и переводил слово в слово.
Шалва Ахалцихели доносил грузинам, что султан со своей армией вышел в поход для полного разорения и окончательного покорения грузин. Он сообщал численность войск, а также разъяснял свое предыдущее поведение при дворе султана. Да, он всячески поносил грузин и всячески заискивал перед султаном, притворяясь беспощадным врагом Грузинского царства, но все это для того, чтобы войти в доверие. Шалва достиг своего, теперь он проводник всех хорезмийских войск в центральные районы Грузии. Поэтому собирайтесь с силами, встречайте вражескую армию в ущелье Железных скал, устройте засаду со стороны водопада и высоких пещер. Ночью обрушьтесь на головы Джелал-эд-Дина. Если все исполните в точности, можно полностью уничтожить армию поработителей, и Грузия будет спасена.
Джелал-эд-Дин взревел, как раненый барс. К разъяренности и злости, с которыми он вышел от царицы Тамты, прибавилась ярость, разбуженная предательством и неблагодарностью Ахалцихели. Гнев хлынул через края, султан метался по шатру, он перебил и переломал все, что было вокруг и попалось под руку. Он рычал и скрежетал зубами, бил себя по голове, рвал на себе одежды. Но буйство его становилось все тише, гнев затихал — он не ослабевал, конечно, в сердце султана, но делался холодным и расчетливым, то есть еще более страшным! Последовал приказ немедленно взять под стражу Ахалцихели и оцепить лагерь высокой гостьи.
Джелал-эд-Дина бесили не лукавство Тамты и не коварство грузинского вельможи. В конце концов этого от них можно было ждать, потому что никогда от кривого дерева не будет прямой тени, как не будет прямым путь неверного. Но сам-то Джелал-эд-Дин, умудренный аллахом, обогащенный жизненным опытом, чаще всего горьким, как он мог довериться этим гяурам! Какая наивность со стороны предводителя хорезмийского войска и обладателя Адарбадагана поверить этим лживым клятвам и усыпляющей лести пленника, доверить ему судьбу своих войск?!
А эта царица? Появилась откуда-то именно в эти дни, когда решается судьба Грузинского царства. И каково искусство! Как она притягивает к себе, обольщает, поит тончайшим ядом своей красоты и женственности и в то же время отстраняет и держит в отдаленности, словно невинная девочка, словно не знает, что значит в этом мире женщина для мужчины и мужчина для женщины.
Как можно было забыть, что она ведь сама грузинка, а раз так, значит, и грузинская шпионка. Она проникла в лагерь, чтобы все разведать и, возможно, убить Джелал-эд-Дина, подобно тому как убила Юдифь Олоферна, которого не могли одолеть никакие враги.
Чем больше вспоминал султан поведение царицы Тамты, а вместе с тем и свое поведение, ее двуличие, а свою доверчивость, тем больше он разъярялся и свирепел. Под конец он совсем потерял терпение и с трудом дождался утра.
Совпало так, что именно этим утром и вернулись послы из Грузии. Они привезли султану решительный отказ от царицы Русудан. Только этого не хватало, чтобы окончательно переполнить чашу, из которой и без того плескалось через края. Не раздумывая больше ни минута, султан приказал казнить и Ахалцихели, и его гонца. Султан сам отправился на берег Аракса. Он пожелал, чтобы казнь произошла у него на глазах.
Аракс равнодушно катил свои синие холодные волны. Рассветное небо тоже было холодным и синим. Солнце, хотя и поднялось над землей, было скрыто еще более синим, чем само небо, облаком. Все было синим в этот рассветный час, кроме ярко-красной рубахи палача.
Палач, огромного роста, неуклюжий на вид человек, ходил по берегу и время от времени подкручивал и без того засученные рукава. Чуть поодаль, на возвышении, на троне сидел султан. Он тоже, подобно палачу, сгорал от нетерпения и все поглядывал в ту сторону, откуда должны были привести обреченных. Его лицо, изможденное бессонницей и злостью, заострилось и потемнело.
Наконец копьеносцы привели Ахалцихели и телохранителя хлатской царицы. Шалва шел спокойно, с руками, связанными за спиной. Гелашвили хромал на раненую ногу. Вели их близко друг от друга, так что юноша успел пожаловаться перед смертным часом:
— Умираю несчастным, потому что не сумел выполнить твоего поручения, князь.
Ахалцихели посмотрел на юношу, вздохнул и покачал головой.
— И я не счастливее тебя.
— Не моя вина, князь, я старался быть осторожным. Наверное, шпионы шли за мной по пятам еще до того, как я переступил порог твоего шатра. Они проследили меня до самой реки и ранили, когда я уже собирался прыгать в воду.
Копьеносцы поставили связанных людей на самом берегу реки и отошли в стороны. Подошел палач. Он обошел вокруг, внимательно и спокойно оглядел обреченных, повернулся к султану и отвесил поклон.
— С которого прикажешь начать, великий султан?
— Сначала этого сопляка, — зло и отрывисто приказал султан.
— Отсечь голову или изрубить на мелкие части?
— Рассеки его пополам, — рыкнул Джелал-эд-Дин, и рука его так широко и сильно рассекла воздух, точно хотела показать, как именно нужно рассечь приговоренного.
Палач размахнулся огромным кривым мечом. Юноша поднял глаза кверху, следя за ужасным орудием казни. Шалва зажмурился, но закрыть уши он не мог, потому что руки его были связаны. Утренний воздух прорезал ужасный вопль, и что-то мягкое и тяжелое шлепнулось на прибрежные камни.
Султан тоже следил за мечом, но, в отличие от юноши, он проследил не только его взмах, но и путь книзу. Тело юноши разъялось, точно спелое яблоко. Султан успел шепнуть что-то назидательное стоящим вокруг эмирам, а потом обронил:
— Молодец!
Палач склонился в ожидании нового приказа.
— Ты говорил, Ахалцихели, что война похожа на игру в нарды. Но на что похожи обманутое доверие, черная неблагодарность, черная измена?!
Шалва опустил глаза и ничего не ответил.
— От кривого дерева не может получиться прямой тени, скорпион никогда не разучится кусаться. Точно так же неверного христианина нельзя исправить, обратив на путь истины. Что молчишь? Знаешь ли, что твоя измена ляжет кровавым бременем на плечи грузин? За твою измену я отомщу не только тебе, но и всем, всем, всем… — Султан задохнулся от гнева, он не мог уж ничего сказать палачу и только полоснул себя ладонью по горлу.
Палач отлично понял своего властелина. Ахалцихели не успел ни вздохнуть полной грудью, ни взглянуть вокруг себя, чтобы попрощаться с землей, с рекой, с этими камнями, облаком, с этим солнцем.
Голова глухо ударилась о землю, огромное тело грузинского богатыря обмякло и повалилось набок.
— Эй, вы, — закричал султан, — заверните голову изменника в самый дорогой шелк и отвезите хлатской царице. Скажите, подарок от султана.
Когда на золотом подносе царице преподнесли султанский подарок и когда, ничего не подозревая, царица небрежной рукой откинула шелковое покрывало, она лишилась чувств и упала на руки едва подоспевшей служанки.
Царицу уложили и опрыскивали холодной водой, приводя в чувство. Царица открыла глаза, но лежала неподвижно, глядя вверх перед собой взглядом, который всем остальным казался бессмысленным.
На самом же деле перед взглядом царицы стояло то, что она увидела на подносе. В первое мгновение она не узнала, чья это голова, и упала в обморок просто от ужасного зрелища. Теперь она вспоминала черту за чертой, светлые волосы, перепачкавшиеся в крови, усы, шрам на щеке и снова едва не лишилась чувств. Она велела принести мертвую голову и оставить ее одну. Да. Сомнений быть не могло. Это голова ее возлюбленного, ее тайного возлюбленного, с которым так и не удалось разделить любви, — голова Шалвы. Она погладила волосы, поглядела в глаза, уже не выражавшие ничего человеческого, поглядела на черные губы.
Сколько раз в ночном одиночестве и в объятиях другого мужчины она мечтала о прикосновении именно этих губ. Лежала возле хлатского мелика, дарила невольные ласки ему, а в мечтах неотступно стоял золотоволосый грузинский богатырь, человек, наделенный храбростью орла, силой буйвола и сердцем младенца, ее единственный — Шалва Ахалцихели. Царица приникла дрожащими губами к мертвым холодным губам, и раздался вопль, который был слышен далеко от шатра. Содрогнулись все, кто его слышал.
В злополучном лагере на берегу Аракса султан решил оставить лишь маленькую горсть своего войска, ровно столько, чтобы хватило на окружение ставки царицы Тамты. Как раз секретарь султана Несеви слег от лихорадки, поэтому оставшееся войско Джелал-эд-Дин подчинил ему. Несеви было приказано не выпускать хлатскую царицу из окружения, пока не получит известий из Тбилиси.
Отдав это распоряжение, Джелал-эд-Дин сам первый тронул коня в холодные воды Аракса. Войска устремились за ним, и Аракс закипел на много часов, потому что велика, неисчислима была армия объединителя и покровителя мусульман.
Грузины встретили хорезмийцев наспех сформированными войсками. Самый передовой отряд султана им удалось даже смешать и отбросить. Это их воодушевило. Они отошли немного назад и начали укрепляться в ожидании главной армии Джелал-эд-Дина, чтобы в этом сражении раз и навсегда решить судьбу Грузии в ту или другую сторону.
Но в это время с тыла подошла к грузинам армия Киас-эд-Дина, давно уж рыскавшая по просторам Грузии и грабившая мирное население.
Грузины, оказавшись меж двух сдвигающихся камней, успели выскользнуть и устремились на перевалы Лихского хребта, чтобы укрепиться там и защитить хотя бы Имерети, если невозможно отстоять всю страну.
Войска двух братьев соединились. Султан и не посмотрел в сторону удалявшихся грузинских войск. Он быстрым маршем направился прямо к Тбилиси и через несколько дней стоял уже лагерем в окрестностях Соганлуга. Джелал-эд-Дин дал войскам сутки на отдых и только сам не захотел отдохнуть. В сопровождении трех тысяч лучших воинов он выступил, чтобы объехать Тбилиси вокруг, посмотреть на него со всех сторон, оценить подступы к городу, высмотреть слабые места.
С высокой горы смотрел Джелал-эд-Дин на Тбилиси. Он много слышал об этом городе от очевидцев, больше всего от купцов, немало читал о грузинской столице в различных описаниях. Но и рассказы и описания Джелал-эд-Дин считал преувеличенными и приукрашенными. Теперь, глядя на город с высоты, он понял, как жалок человеческий язык и как беспомощны его письмена по сравнению с тем, что можно увидеть своими глазами. Но его сейчас интересовали не красота города и не его богатства. Для него пока что это была крепость, которую нужно взять.
Со всех сторон Тбилиси загородили горы. Кроме этих естественных преград, столицу опоясывала высокая крепостная стена с еще более высокими башнями. Перед самым городом ущелье, прорезанное Курой, резко сужалось. Таким образом, столица Грузии была крепко заперта для любых непрошеных гостей.
В теснине Куры нельзя было широко развернуть войска, а тем более такую армию, какую привел Джелал-эд-Дин. Стенобитных машин у него не было. Карабкаться на высокие стены под градом стрел невозможно. Некоторые эмиры высказали на совете опасения, что взять город не удастся и что нужно держать его в осаде до тех пор, пока все тбилисцы не перемрут голодной смертью.
Кто-нибудь другой, может, и послушался бы их совета, усомнился в быстрой победе и потерял бы надежду, но в жилах Джелал-эд-Дина текла кровь тех отважных предков, тех мужей, для которых трудности не устрашение, а, напротив, ободрение и побуждение к действиям. Такие люди становятся беспомощными и медлительными, когда видят, что желаемое можно взять руками, только стоит нагнуться, и, напротив, они сжимаются, как стальная пружина, когда наталкиваются на препятствие, тем более на такое, которое всем остальным кажется непреодолимым.
Учитывал султан и то, что Тбилиси не был сегодня тем, чем он был до Гарнисского сражения. Основной корень цветущего и могучего дерева Грузии перерублен, да еще Киас-эд-Дин основательно пошарил по селам и небольшим городам.
Джелал-эд-Дин был бы, конечно, еще решительнее, если бы знал, что за день до его подхода к Тбилиси и грузинская царица, и ее визири спешно покинули столицу и обосновались по другую сторону Лихского хребта, а именно в Кутаиси.
Не знал султан и того, что среди властителей Грузии не было единения, столь необходимого в военное, а тем более в роковое для Грузии время. Многих опытных старых военачальников не было в живых. Из оставшихся одни ушли вместе с царицей за Лихский хребет, другие не пошли с царицей, решили остаться в своих разрозненных, разбросанных по грузинской земле крепостях, чтобы в отдельности защищать свои владения. Даже командующие грузинскими войсками, в том числе и Аваг Мхаргрдзели, бросили столицу, оставив там лишь небольшой гарнизон, а сами ушли оборонять свои крепости.
Но султан ничего этого не знал. Он ждал стойкой обороны грузин, он готовился к кровопролитному сражению у стен Тбилиси.
Теперь, в сопровождении трех тысяч отборных воинов, он выехал на разведку, чтобы объехать грузинскую столицу вокруг и все разглядеть. Зрелище, развернувшееся перед ним, увлекло его. Обозревая крепостные стены, подступы к ним и сам город, султан доехал почти до ворот Тбилиси.
Грузины между тем с самого начала следили за движением отряда. Они видели, как он оторвался от главного лагеря, удалился от него на далекое расстояние, приблизился к крепостным воротам. Грузины понимали, что это разведка, и удивлялись не то храбрости, не то беспечности хорезмийцев. Случай был счастливый. Осажденные решили им воспользоваться.
Защитники грузинской столицы внезапно распахнули ворота, и наружу из города стремительно хлынули войска. Джелал-эд-Дин не успел поворотить коня, как завязалась сеча. Султан сразу понял, что нельзя ни спасаться бегством, ни рассчитывать на помощь основных войск. Он принял бой силами своего трехтысячного отряда, чтобы с боем медленно отходить все ближе и ближе к лагерю.
Грузины атаковали храбро, но хорезмийцы не дрогнули под стремительным натиском — ведь это были отборные воины, лучшие из лучших, гвардия Джелал-эд-Дина.
Обе стороны рубились так, точно соскучились по битве, изголодались по крови. Рубка шла в тишине, только стучала и лязгала сталь о сталь.
Тбилисцы не знали, что отрядом разведки командует сам султан Джелал-эд-Дин — их главный враг. Догадайся они об этом, вероятно, все жители города ринулись бы в бой, вероятно, женщины и дети с голыми руками бросились бы в гущу сечи, чтобы пленить либо убить предводителя хорезмийцев, и тогда судьба всей этой войны, возможно, была бы решена в этом случайном бою у городских ворот, на исходе первого дня осады.
Тбилисцы приготовились к затяжной войне. Они знали, что придется многие дни и ночи оборонять родной город, отбивая многочисленные атаки врага. К затяжной войне были подготовлены не только городские укрепления, но и сознание воинов. Думали, что нужно продержаться, пока царица пришлет подкрепление из-за Лихского хребта. А для того чтобы продержаться, нужно бережно расходовать свои силы. Этот расчет был верен, такая тактика хороша, но именно эта расчетливость и помешала теперь, когда представился столь неожиданный и столь счастливый случай. Если бы удалось убить или захватить в плен султана, возможно, войска хорезмийцев повернули бы вспять, ушли из Грузии. Страшное нашествие развеялось бы, как туман, и ясное солнце процветания вновь поднялось бы над грузинской землей.
Но тбилисцы экономили силы. Из крепости видели, что грузины одолевают, постепенно оттесняют и даже прогоняют отряд разведки, и, значит, никакого подкрепления посылать не нужно.
Сеча все разгоралась. Джелал-эд-Дин тоже, как бы изголодавшись по битве, давно не игравший мечом, метался из конца в конец, появлялся, как оборотень, в самых опасных, тяжелых местах, сшибался сталью с самыми опасными и сильными воинами врага.
Между тем сумерки сгущались, наступала ночь. Бой, сначала гремевший по всей долине, собрался в одном месте, как собирается вокруг матки пчелиный рой, перед тем как улететь вдаль. Понимая, что грузины постепенно одолевают, султан еще раз бросил свой отряд на грузин, оттеснил их к самым воротам и вдруг, резко поворотив коня, поскакал прочь. Весь отряд устремился за ним. Грузины преследовали беглецов с победоносными криками и улюлюканьем. Кони падали, кувыркались через головы, снова вскакивали и снова неслись, словно были крылаты. Грузины вдогонку кололи, рубили, но уходить далеко от крепостных стен было опасно, особенно в ночной темноте. Мемна Джакели, руководивший и битвой и погоней, остановил коня. Ускакавшие хорезмийцы смешались с темнотой синеватой ночи. Победители не торопясь возвратились в Тбилиси.
Спасшийся от гибели султан держал совет со своими эмирами. Эмиры упрекали султана за безрассудную храбрость. Зачем рисковать собой? Зачем вообще вступать в бой с грузинами и терять людей перед штурмом? Нужно обложить город плотным кольцом, подвести стенобитные и камнеметные машины, не давать осажденным ни дня передышки, не допускать, чтобы в город поступало продовольствие, и тогда городские ворота откроются сами собой. За штурм города не высказался ни один эмир.
Советы эмиров раздражали Джелал-эд-Дина. Хорошо им говорить про длительную и спокойную осаду, как будто султан восседает на законном отцовском троне в своей столице Ургенче и как будто у него нет других дел, кроме как осаждать столицу Грузии.
Разве эмиры не знают, что в Адарбадагане все дышит непостоянством и смутой, разве они не знают, что в Гандзе и Тавризе поднимают головы заговорщики, они только и мечтают, как бы Джелал-эд-Дин подольше задержался в Грузии, чтобы успеть собраться с духом и поднять мятеж. Разве эмирам не известно, что хлатский мелик и султан Рума только на словах почитают Джелал-эд-Дина защитником ислама, а сами точат ножи и способны ударить в спину? Разве не знают эмиры, наконец, что монголы (а это опаснее всех султанов и меликов, вместе взятых) пододвинулись вплотную к Ирану? Их передовые отряды, как ищейки, разнюхивают след Джелал-эд-Дина.
— Да и грузины не спят. И хоть вся страна по эту сторону Лихского хребта подвергнута разорению, вторая половина страны не тронута ни саблей, ни огнем. Она сильна и богата. Грузинские войска отступили за хребет спокойно, в полном порядке. Они невелики, отступившие войска. Но все народы гор верны грузинской царице, а это значит, что войско может умножиться, а умножившись, оно выступит на поддержку защитников столицы, и тогда неизвестно, как повернется дело.
Знают эмиры и то, что султан подступил к Тбилиси не для того, чтобы играть в войну. Они в глубине души должны догадываться, что он подступил сюда даже не ради наказания неверных, хотя султан сам повсюду провозглашал это своей главной, единственной целью. Пусть этим словам султана верят все, но эмиры, его приближенные эмиры, должны быть умнее толпы. Они должны понимать, что главная цель — наполнить казну за счет несметных грузинских богатств. А это нужно для того, чтобы еще больше укрепить свои войска, еще лучше приготовиться к встрече с главным и единственно достойным врагом — с монголами, ведомыми Чингисханом.
Эмиры знают, должны знать все это, и они же советуют обложить Тбилиси и организовать долговременную осаду, то есть сидеть у ворот Тбилиси и ждать. Чего ждать? Пока в Адарбадагане вспыхнет восстание, пока грузины, собравшись с силами, не ударят из-за Лихских гор, пока не наступят на хвост монголы? Безмозглые чурбаны!
Давно не видели Джелал-эд-Дина в таком безудержном гневе. Он кричал:
— Если бы я слушался ваших глупых советов, мы до сих пор сидели бы у Гарнисских скал. Тогда вы тоже говорили, что Гарниси — неприступная крепость. Тогда вы тоже говорили, что мы понапрасну погубили свои войска.
— Пусть не гневается султан. В Гарниси нам помогло только чудо. В Гарниси победили не мы, но аллах.
— И здесь победит аллах! — крикнул султан и поднял руки к вершине шатра.
В шатер нырнул мамелюк. Он подполз к Джелал-эд-Дину и что-то ему шепнул. Лицо султана оживилось и просветлело. Борозды и тени гнева разгладились и ускользнули с его лица. Он спокойно уселся на трон, обвел присутствующих не то презрительным, не то гордым взглядом и повторил:
— Да, и здесь победит аллах! Ввести!
Стража ввела человека в разодранной грязной одежде, мокрого с головы до ног. Но все равно можно было узнать, что это перс. Войдя в шатер, мокрый, дрожащий от холода человек растянулся перед султаном и пополз по ковру к подножию трона. Султан не двигался. Перс уткнулся лицом в ноги Джелал-эд-Дина. Тогда султан приказал:
— Встань.
Перс поднял голову, окинул взглядом всех, кто был в шатре, и зашептал:
— Могу говорить только с глазу на глаз с султаном, величием равным самому аллаху. Я принес великую тайну, она во мне.
— Говори, у меня нет тайн от моих эмиров.
— Но если грузины узнают, они сожгут меня на костре.
— Я покорю и уничтожу грузин, и тебе не нужно будет их бояться. Не тяни время, говори.
— Велик аллах! Я пришел к тебе по просьбе всех правоверных, обитающих в столице неверных грузин. Я нырял, как рыба, в мутных волнах Куры, и Кура вынесла меня из пределов Тбилиси. Если бы я хоть один раз высунул голову, меня настигла бы стрела, но я плыл, не высовывая головы, и вот я у ног великого султана, защитника и спасителя всех правоверных мусульман.
— Но зачем понадобился такой подвиг? Что ты принес в своем сердце и на своем языке?
— Мусульманское население Тбилиси ждет не дождется вступления султана в город. Все думают только о том, что настал час отмщения, и сами готовы пойти в бой. Грузинская царица вместе со своими визирями убежала в горы. В городе очень мало войск. Поднявшись на ноги, одни мы, правоверные жители Тбилиси, могли бы перерезать всех грузин. Но наш мудрый имам дал нам другой совет: громогласно в мечетях он призывал правоверных помогать грузинам, а тайно — приготовиться к восстанию против грузин. У них в гарнизоне мало войска. Они были вынуждены один участок стены доверить нам, мусульманам. Мы хорошо вооружены. Как только начнется штурм, мы ринемся на неверных и откроем ворота войскам султана, величием равного богу, защитнику и спасителю мусульман!
Джелал-эд-Дин обвел эмиров гордым самодовольным взглядом. «Ну что, разве я не прав, — как бы говорил этот взгляд, — разве я не прав, что аллах всегда со мной и что прав всегда я, а не вы, со своими безмозглыми головами, источающими глупые советы».
Эмиры удивленно качали головами, стараясь не встречаться со взглядом того, в чьих руках сосредоточены нити их жизней.
Джелал-эд-Дин глядел сверху на перса, по-прежнему распростертого у ног.
— Чем ты докажешь, что не подослан врагом? — спросил он.
Лазутчик размотал кушак, распорол подкладку, развернул грязную тряпку и протянул султану кусочек пергамента, сложенный в восемь раз. Султан внимательно прочитал все, что было написано на пергаменте.
— Документ достоверный. Отсыпьте этому мужественному человеку золота и оденьте его в сухую одежду. По-настоящему мы наградим его, когда у наших ног будут лежать дымящиеся развалины Тбилиси.
Перс задом пополз от подножия трона к выходу из шатра.
Разговор с лазутчиком-персом происходил в вечерние часы. А рано утром все войска Джелал-эд-Дина были выстроены для штурма города. Свою многочисленную конницу султан выдвинул вперед — к самой стене Тбилиси. Во главе конницы он поставил брата — Киас-эд-Дина. Расчет был на то, что коннице придется отступить. На путях ее отступления полководец расположил с двух сторон свои основные войска, образовав длинный рукав, в который должны были войти увлеченные успехом и преследованием грузины, но выйти из которого они не должны.
В глубине рукава, в укрытии, расположились самые отборные части хорезмийцев.
Было время, когда Джелал-эд-Дин сам поддался подобной хитрости монголов и положил почти все свое войско. Теперь он перенял этот коварный прием. Теперь он должен играть роль монголов, а бедные грузины удовольствуются его собственной ролью в том далеком и кровавом сражении.
Тысячу раз прав секретарь Несеви: поворачивается колесо судьбы.
Тем временем Киас-эд-Дин, исполняя общий план штурма, подошел вплотную к стенам Тбилиси.
Как и день назад, грузины внимательно следили за передвижением хорезмийского отряда. Как и день назад, они увидели, что отряд далеко оторвался от основных сил. Пример вчерашней победы был нагляден и свеж. Если вчера удалось разгромить неосторожных хорезмийцев, почему же не сделать этого и сегодня? Ворота Тбилиси открылись, и грузины выбежали, чтобы сразиться с врагом.
На этот раз вылазкой руководил не Мемна Джакели, но его брат Боцо. Как и вчера, хорезмийцы приняли бой. Все как будто бы шло, как вчера. Но по некоторым признакам можно было бы понять, что враг ведет себя совсем по-другому. Можно было бы заметить, что вылазка грузин не явилась неожиданностью для хорезмийцев. Нет ни смятения, ни азарта случайной битвы, во всем сквозит глазомер, расчет и преднамеренный план.
Киас-эд-Дин бросился на атакующих грузин и ввязался в бой. Но этот бой продолжался до тех пор, пока грузины не распалились и не ослепли от ярости и от видимости успеха. Как только это случилось, Киас-эд-Дин начал постепенно отходить, затягивая, завлекая опьяненных успехом грузин в узкий роковой рукав.
Хорезмийцы разыгрывали спектакль отступления, а грузины рвались вперед с победным криком «ваша!», и для них это был вовсе не спектакль, но настоящая битва, настоящая погоня, настоящий успех в бою. Они даже думали, что если вчера темнота спасла отряд хорезмийцев от полного уничтожения, то сегодня, пока еще раннее утро, ничто не поможет врагу, ни один не уйдет живым от священных стен Тбилиси.
На узком повороте из-за холма внезапно выскочил на грузин отряд хорезмийцев под командованием Орхана. Грузинские конники рвались вперед, а между тем сзади их настигали, рассекая воздух, свистящие сабли Орханова отряда. Остановиться на всем скаку было нельзя, и грузины попали в окружение. Теперь им самим пришлось применить вчерашний прием хорезмийцев. Боцо в ожесточении налетел на стену врагов в том месте, где она была потоньше, и не успело еще сомкнуться до конца разорванное кольцо, грузины, как несомые ветром, летели уж по дну лощины к стенам родного города. Задним пришлось отбиваться и пожертвовать собой, чтобы остальные успели доскакать. На крепостных стенах и башнях увидели, что войска возвращаются не по-вчерашнему, без победных криков и ликования. Воины мчались, припадая к гривам коней и прикрывая спину щитами. Было видно, что они полностью доверились быстроте конских ног, только в этом видели спасение от преследующего врага.
Мемна, увидев бегство своего брата, побледнел. Он решил тотчас вывести из ворот подкрепление и остановить преследователей, и опрокинуть их, и гнать, и рубить, как это было вчера. Подав команду, он вскочил на коня и поднял над головой шлем, чтобы надеть его, как вдруг воин-перс, стоявший поблизости, ударил его по голове железной палицей с острыми зубьями на конце. Мемна свалился с коня. Все персы, находившиеся поблизости, обнажили сабли и со слепым безрассудством бросились на грузин. Крики персов и грузин перемешались.
— Аллах! Ил аллах!
— Мемна убили. Убили нашего Мемна!
— Измена! Изменили персы!
— Бей неверных!
Затем все потонуло в общем неразборчивом шуме, в воплях и душераздирающих криках. Воины, призванные оборонять крепость от наружных войск, бросились друг против друга, и по всему городу началась резня.
Бежавший от Киас-эд-Дина отряд грузин успел вскочить в город, но ворота было закрывать некому: у самых ворот и на стенах, по их сторонам кипела рукопашная между грузинами и мятежными мусульманами. Отряд грузин, прискакавших с поля боя, тотчас обратился против мятежников и, вероятно, расправился бы с ними, но ворота оставались незакрытыми, и Киас-эд-Дин со своими конниками ворвался в город.
Кое-как отряду Боцо удалось пробиться сквозь неразбериху всеобщей резни и увести остатки грузинского войска на другой берег Куры, в Исанскую крепость. Исанская крепость оказалась изолированной от остальных частей города.
Но царские сокровища оказались в руках Джелал-эд-Дина и вообще весь Тбилиси оказался фактически в его руках. Теперь султан должен был сдержать обещание и отдать город на разграбление воинам. Опьяневшие, озверевшие от крови, хорезмийцы с дикими криками врывались в дома, рубили вдоль и поперек всех, кто попадался под руку, мужчин и детей сразу, женщин — после осквернения и надругательств. Едва обхватывая руками, выволакивали на улицы бурдюки, по улице текли ручьи из вина и крови. Заплясали на стенах домов отблески пожаров. Во время этого разгула воины не разбирались, чей дом под рукой; неверного грузина или перса-магометанина. Все были одинаковы. Все истекало кровью и горело в огне.
Жители Тбилиси приготовились к длительной осаде родного города. Они думали, что пройдут месяцы, прежде чем чаша весов войны склонится на ту или другую сторону. Кроме того, они были уверены, что придет подмога, а значит, врагам придется в конце концов снять осаду и отступить. Вот почему, хотя город и был осажден, жизнь шла своим чередом и никто не собирался умирать.
Внезапное вторжение вражеских полчищ в город повергло тбилисцев в ужас. Они не хотели верить своим глазам и ушам, видя разгорающиеся уличные бои и слыша шум рукопашной схватки под своими окнами.
Павлиа первый заметил пламя пожара, взметнувшееся на окраине Тбилиси. Он забарахтался в своем кресле, заметался, насколько для него это было возможно. Шум боя приближался, как шум лавины в горах или шум наводнения, когда, опрокинув плотину, вода мчится по равнине, смывая все на своем пути.
Грузины дрались за каждую улицу и за каждый дом. Они устраивали засады, стреляли из окон и щелей. Лязг оружия и вопли приближались к дому Торели.
Перепуганная насмерть Цаго, прижимая к груди ребенка, забилась в темный угол и дрожала так, что стучали зубы. Павлиа как будто не терял присутствия духа, хотя и не знал, что делать, чем помочь бедной сестре и малышу.
— Спускайся в подвал, — советовал он, — да скорее, не теряй драгоценных секунд.
— Нет… все равно… найдут и там. Видно, уж нам не спастись.
— Тогда бегите куда глаза глядят. Но выбирайтесь отсюда, сейчас они будут здесь. Будь проклята моя немощность, моя неподвижность в этот час!
— Не успеем и убежать, догонят. — И, вместо того чтобы спасаться, Цаго разразилась рыданиями.
Павлиа выставил вперед руки, чтобы показать свою полную беспомощность и бесполезность.
— Несчастная, что же ты стоишь? Нет ли у вас в доме какого-нибудь тайного убежища или потайного хода?
— Есть со двора ход, ведущий к Куре.
— Что же ты молчала? Что же ты медлишь? Ход к реке! Что же тебе еще нужно, если есть ход к реке? Спускайся, пока не поздно.
— А как же ты? Могу ли оставить тебя одного?
— Меня затащите под лестницу. Я там останусь, и меня не найдут.
— Под лестницей заметят, там светло.
— Не думай обо мне, когда нужно спасать ребенка. Какая же ты мать, если не хочешь его спасти.
Цаго выбежала из комнаты. Павлиа взгромоздился на плечи юноши, который был и учеником мудрого ученого, и его слугой одновременно. Юноша затащил калеку под лестницу и усадил его в самое узкое темное место. Павлиа велел принести боевые доспехи, оставшиеся после Торели: лук, саблю и щит. Слуга тоже начал устраиваться под лестницей, но Павлиа прогнал его, сказав:
— Иди, помогай слабой женщине, да к тому же с ребенком на руках. А я мужчина. Кроме того, у меня есть лук, меч и щит — все, что нужно, чтобы умереть с честью.
Полулежа под узкой лестницей, Павлиа никак не мог отдышаться. Наружная ограда наполовину была разрушена, и Павлиа из своего убежища видел все, что происходит на улице, в то время как его можно было не заметить, пройдя в трех шагах.
Рукопашная схватка все ближе подвигалась к Павлиа. Около дома Торели горстку грузин теснили со всех сторон хорезмийцы, запрудившие улицу. Грузины не отступали, но то один, то другой падали под ударами хорезмийцев. На место упавшего некому было встать, и это место занимал чужой. Так, шаг за шагом враги продвигались вперед, наступая на трупы павших, перешагивая через них.
Павлиа натянул лук Торели. Стрела пронзила хорезмийца. Павлиа опустил лук и захлопал в ладоши как ребенок. Он выпустил еще три стрелы, и, когда упал четвертый хорезмиец, часть сражавшихся кинулись к дому Торели, правильно угадав, откуда летят смертоносные стрелы. Они бежали и лопотали по-своему, а подбежав к дому, разожгли свои факелы. Дом загорелся со всех сторон, и дым заполнил пространство под лестницей, в то время как пламя осветило спрятавшегося калеку. Но воины его не увидели, с них было довольно подпалить дом.
Стрел больше не было. Оставались сабля и щит. Но в руках Павлиа они были бесполезны. Если бы он мог, он выскочил бы из своего убежища и, прежде чем пасть, успел бы поразить нескольких человек. Но никакими усилиями он не мог не только выскочить сражаться, но и сдвинуться с места.
Павлиа лег и закрылся руками. Дом разгорался все ярче, дерево трещало и рушилось. Он попробовал ползти, и уж высунул из-под лестницы голову и плечо, но стена в это мгновение рухнула, и там, где только что был живой человек, осталась груда дымящихся камней и горящих бревен.
К ночи затих шум боя. Безмолвно догорали дома. В городе стоял смешанный запах крови, горелого мяса и загнивающих трупов. Цаго и юноша-прислужник вылезли из своего укрытия и вновь оказались на своем дворе. Вместо дома они увидели груду дымящихся обломков. Всюду, куда ни глянь, зола, угли, закоптелые камни. В другое время Цаго разрыдалась бы, увидев, что осталось от ее дома, но сейчас ее мысли были заняты тем, как бы разыскать брата. Он где-то здесь, может быть, уж мертвый или даже сгоревший, но никуда он не мог деться. Зачем бы стали утаскивать хорезмийцы тяжелого, неподвижного калеку?
Юноша искал то место, где была лестница, и никак не мог определить все смешалось под развалинами.
— Где же лестница, — почти закричал он, — я же оставил его под лестницей?
— Ты стоишь на лестнице, — сказала Цаго и сама бросилась отодвигать полусгоревшую балку.
Юноша опомнился и начал помогать ей. Вдвоем они торопливо разбирали обвал стены. От пожарища тянуло теплом. С Цаго и юноши струился пот.
Кое-как они разобрали обломки бревен и камней и увидели широкую спину Павлиа, придавленную огромной балкой. Их усилия утроились. Оказалось, что балка упала наискось и одним только концом ткнулась в землю. Под ней образовалась надежная пустота. Балка переломила Павлиа одну лопатку, камень рассек ему голову, волосы и борода обгорели, и руки, которыми он вцепился в землю, тоже опалило огнем.
Балка не поддавалась никаким усилиям. Пришлось подкопать землю под ней, чтобы освободить тело калеки. Юноша приложил ухо к груди и услышал тихое, слабое биение сердца. Цаго сбегала за водой. Павлиа окропили водой, помыли ему раны, перевязали, но и после этого он не пришел в сознание. Так его и перенесли в соседний дом, уцелевший от огня, где все вчетвером укрылись в глубоком прохладном подвале.
В шатер к победителю явились отягощенные драгоценными дарами главари тбилисских мусульман. Среди них было два особенных гостя. Первый из них, бывший муж царицы Русудан, сын арзрумского султана Тогрилшаха. Он давно уж огрузинился, принял христианство. Царица имела от него двоих детей: дочь Тамар и сына Давида. Но с первых дней женитьбы Могас-эд-Дин понял, что он в Грузии не будет играть никаких других ролей, кроме роли мужа и отца. Его не допускали к власти и даже не именовали царем. Постепенно отношения между супругами охлаждались и портились. А в последнее время фактически произошел разрыв, Русудан даже собиралась выходить замуж вторично, и жених был уже привезен в Грузию. Им был наследник ширваншаха юный Султаншах.
В свое время Русудан чуть не выдали замуж за его отца. Тогда во главе страны стоял царь Лаша. Он считал, что ради благоденствия Грузии следует породниться с ширваншахом. Только внезапная смерть царя избавила Русудан от этого ужасного для нее замужества, связанного с тем, что ей пришлось бы расстаться с родной грузинской землей и делить ложе со слабомощным старикашкой.
Но этого не произошло. Более того, Русудан стала царицей Грузии. Русудан решила взять себе в мужья юного наследника ширваншаха, который в другое время считался бы ее приемным сыном. Султаншаха держали при дворе грузинской царицы заложником, ожидая часа, когда произойдет законный развод царицы с первым мужем и можно будет сыграть свадьбу.
Султаншах обладал горделивой осанкой и прекрасными манерами. Он только еще вступал в пору настоящей мужской зрелости. Его смуглое лицо украшали юношеские усики, из-под которых сверкали ослепительно-белые зубы. Он всех очаровал при дворе Русудан, и, конечно, его судьба была бы окончательно решена: он принял бы христианство и удостоился редкого счастья держать в объятиях царицу Грузии.
Но черный ураган нашествия спутал и перемешал все в пределах Грузинского царства. Ураган налетел так неожиданно, что грузины не успели вывезти из Тбилиси даже казну, даже золото и драгоценные камни. Все осталось на месте и попало в руки победителей. Нужно ли говорить, что во время поспешного бегства совсем забыли и о прежнем пока еще супруге царицы Русудан, и о ее будущем муже, юном Султаншахе.
Этот-то Султаншах и явился теперь в шатер Джелал-эд-Дина вместе с другими представителями тбилисских мусульман и вместе с супругом царицы Могас-эд-Дином.
Принц Султаншах с первого взгляда понравился Джелал-эд-Дину. Особенно обрадовался султан, узнав, что принц не успел еще переменить своей веры. Он посадил юношу около себя, всячески ободрил, обласкал его, наобещал царских щедрот и милостей.
Для Могас-эд-Дина этот визит к султану обернулся по-другому. Джелал-эд-Дин накричал на незадачливого супруга царицы, все больше за то, что отрекся от истинной веры ради женщины, и сулил Могас-эд-Дину великие муки на том свете. Впрочем, предполагаемые муки преисподней султану показались недостаточными. Он приказал схватить Могас-эд-Дина, бросить его в темницу вместе с другими захваченными в плен во время дневного боя.
Тбилисские магометане начали было заступаться за Могас-эд-Дина, но султан пришел в такой гнев, что накричал и на самих заступников.
— Кто вас заставляет жить среди неверных, в государстве неверных и в самой столице неверных! Конечно, вы одумались, когда я подошел к стенам Тбилиси, помогли мне овладеть городом. Но что вы делали раньше? Если бы я не пришел сюда, вы так и жили бы в мире и довольстве среди неверных грузин? Двуличники! Я прикажу своим воинам разорить дотла ваши гнезда.
Главарь мятежа, пришедший к тому же с подарками, ожидал великих милостей, а попал под великий гнев. Через час в мусульманской части Тбилиси загорелись пожары, и все, что было недоразграблено сгоряча, дограбливалось и доразорялось теперь спокойно, по хладнокровному распоряжению султана.
На юг из Тбилиси уже летели крылатые вести о великой победе Джелал-эд-Дина, но вдогонку этим вестям устремились и слухи о разгроме и ограблении мусульман. Казалось бы, что там в сиянии победы маленькое черное пятно, однако для будущей судьбы Джелал-эд-Дина слухи о его обращении с единоверцами могли оказаться важнее громогласного провозглашения победы.
Соседние с Грузией мусульманские государства и раньше приглядывались к действиям султана с большим вниманием и осторожностью. Они и верили в клятву султана защищать правоверных, и сомневались в ней, подозревая, что истинные намерения султана — приумножить свои силы для борьбы с Чингисханом. Теперь сомнения превращались в уверенность. Разгромив и ограбив тбилисских мусульман, Джелал-эд-Дин показал свои клыки. И все увидели, что это клыки волка. Правители мусульманских народов узнали, что под маской пастуха они впустили в свои овчарни беспощадного хищника, который сегодня льет кровь мусульман в Тбилиси, а завтра доберется до них.
Хлатский мелик и султан Иконии начали точить свои сабли, готовясь, если понадобится, защититься от такого покровительства и заступничества.
Самым первым понял тбилисскую ошибку Джелал-эд-Дина его собственный секретарь, летописец и книжник Мохаммед Несеви. Он болел и не мог сопровождать своего повелителя в грузинском походе. Ослабевший от лихорадки, он лежал на постели, когда ему принесли весть о великой победе. И это была радость. Но тут же рассказали ему о судьбе единоверцев в Тбилиси, и горечь от этой вести затмила первую радостную весть.
Несеви понял глубину ошибки и, схватившись за голову, сжимая ее ослабшими руками, начал в тоске и скорби раскачиваться из стороны в сторону. Ничем не оправданная, вдруг просыпавшаяся в султане жестокость и раньше всегда коробила миролюбивого от природы Мохаммеда. Конечно, война есть война. Человеколюбу Несеви волею судеб пришлось всю жизнь прожить среди невообразимой жестокости и беспримерного кровопролития. Но жестокость жестокости рознь. Даже в отношениях с врагом снисходительность и милосердие, если быть политиком, могут принести больше пользы, чем простое уничтожение врага. Несеви изучал историю всех времен и народов и мог бы найти много примеров мудрого поведения полководцев и царей. Очень часто случалось так, что победители, которые должны были возбуждать у побежденных одну только ненависть, завоевывали сердца побежденных народов и даже внушали любовь. Своих врагов они тем самым превращали в надежных и верных друзей.
Если бы Джелал-эд-Дин был горячим юнцом, теряющим голову в гневе, если бы он был недальновиден и глуп… Но не таким знал своего повелителя Несеви. Тем непонятнее было для летописца теперешнее поведение султана. Мусульмане Тбилиси, не щадя своих жизней, вступили в бой внутри осажденной крепости, открыли ворота, помогли Джелал-эд-Дину без потерь овладеть таким большим и могучим городом, столицей Грузии, и как же он их отблагодарил?! Да, правоверные вели себя самоотверженно. Если бы их мятеж не удался, грузины перебили бы их всех до одного с женами и детьми. И эту жестокость можно было бы понять и даже оправдать. Потому что как же еще поступить с тем, кто, притворяясь другом, во время горячего боя ударяет кинжалом в спину? Да, была бы понятна жестокость грузин, но необъяснимо поведение Джелал-эд-Дина.
Неужели он позарился на богатства? Неужели мало ему показалось захваченной грузинской казны? Приумножил ли он свою добычу, разорив правоверных союзников своих? Нет, он не приумножил добычу, но потерял все. Это все — доверие исламского мира и близ границ Грузии, и вдали от ее границ. Отныне правоверные, где бы они ни жили, будут считать Джелал-эд-Дина не объединителем и защитником мусульман, но их гонителем и врагом. Вместо оказания помощи они повернутся к нему спиной. Вместо надежды в их глазах султан отныне будет читать недоверие, опасение и даже страх.
В мыслях своих Несеви сопоставлял Джелал-эд-Дина и Чингисхана. Конечно, рыжебородый вождь всех монголов строит свою политику на страхе, если можно назвать политикой его обращение с народами, уже покоренными и пока еще не покоренными. А именно на две эти части разделяет Чингисхан все народы земли. Жестокостью, которой не знал доселе мир, Чингисхан принуждает и свой народ, и все остальные народы к повиновению, вселяя в них безграничный, не то животный, не то священный ужас.
Но даже Чингисхан ни разу не поступил безрассудно. Он знает, кого нужно запугать, а кого привлечь к себе милостью, снисходительностью или даже лаской.
Да, конечно, Чингисхан безжалостен и жесток. Покоряя города, он убивает и безвинных, детей он рубит на глазах родителей, родителей на глазах детей. Он затопляет в крови целые города и сжигает целые государства. Пожары и наводнения предшествуют его продвижению вперед. Но еще впереди пожаров и наводнений несется по земле черный страх. Он мчится быстрее монгольской конницы, быстрее птиц, распространяясь во все стороны белого света. От этой черной волны сами собой раскрываются ворота, распахиваются двери, рушатся города, а люди падают ниц в ожидании пощады, но, увы, не находят ее.
Иные спасаются бегством. Иные покорно подставляют шею под рабское ярмо. Но бегущих настигают монголы, а на шею, ожидающую ярма, опускается сабля. Всем, на кого шел или идет Чингисхан, как бы заранее вынесен смертный приговор, и выполнение его не подлежит отсрочке.
Тот страх, тот ужас, который летит по земле впереди Чингисхановых орд, заранее отнимает у народов всякую надежду на спасение. Они побеждены задолго до появления монголов у своих границ или у стен своих городов. Они убеждены, что от татар не защитит ни сабля, ни мужество, ни мольба, ни бегство. Вот почему в нашествии татар они видят божью кару, ниспосланную в наказание за грехи, а от божьей кары какое же может быть спасение? Перед божьей карой остается только смириться и покорно ждать своей участи, какова бы она ни была. Вот какая сила заключена в страхе, посеянном Чингисханом на земле.
Но что же удерживает около Чингисхана самих монголов? Неужели тот же самый безотчетный страх, и ничего больше? Неужели только один страх гонит их несметные полчища с одного края света на другой?
Да, конечно, Чингисхан во время штурма городов в тылу своих же войск располагает лучников, чтобы штурмующие не вздумали отступить. Оробевших и дрогнувших засыпают градом стрел. Чингисхан не жалеет народа. На месте полегшей тысячи встают новых три. У штурмующих нет пути назад, поэтому они каждый штурм доводят до конца. Сзади — верная смерть от своих, впереди, в случае удачного штурма, может быть, еще и не смерть, а напротив — добыча, золото, женщины и девы.
Чингисхан умерщвляет своих подчиненных не только за трусость или измену, но и за любое невыполнение его законов, его верховной воли. Всякий уклонившийся от исполнения этой воли должен умереть, и никакие случайности, никакие смягчающие обстоятельства не спасают провинившегося от неизбежной смерти.
Страх перед собой, перед своей личностью Чингисхан возвел в ранг священного трепета. Безотчетный страх незаметно превратился в безотчетное преклонение, великий страх незаметно преобразовался в великую любовь!
Чингисхан равен богу. Чингисхан ниспослан на землю для того, чтобы утвердить господство монголов на всей земле. Его законы продиктованы богом, его суд есть суд божий, он не подлежит ни обдумыванию, ни обсуждению. Всякий приговор хана монголы принимают безраздумно и как бы даже с великой радостью и ликованием. В сердцах близких людей казнь человека не только не зарождает неприязни, ненависти или чувства мести по отношению к казнителю, но они сами убили бы кого угодно, если бы кто-нибудь вздумал помешать предрешенной казни.
Но сила законов Чингисхана еще и в том, что эти законы обязательны как для самого последнего воина, так и для самого любимого сына вождя. Вместе со страхом Чингисхан вселил в сердца подчиненных и любовь к себе. Он обещает своему народу безраздельное господство над миром. Покоряя одно царство за другим, разрешая грабить и убивать, он позволяет обогащаться своему народу. Сокрушая крепость за крепостью, город за городом, государство за государством, Чингисхан внушает воинам веру в божественную непобедимость и даже неуязвимость самого себя. Ни стрелы, ни сталь врагов не смеют прикоснуться к богоравному предводителю монголов.
Монголы считают Чингисхана даже бесплотным, хоть и видят его восседающим на коне или во время трапезы. Нерушимая вера в его особенность, в его божественность, в его незыблемость на земле внушается с детства и одна безраздельно царствует в сердцах и умах монголов. Чингисхана боятся и любят одновременно.
Джелал-эд-Дин не мог внушить своим подчиненным ни любви, ни страха. Правда, у него были действительно великие предки, гордившиеся своим божественным происхождением. Но никто не говорил всерьез и с достаточной верой в свои слова о божественности Джелал-эд-Дина. Он не мог внушить людям этой идеи ни проявлением силы и жестокости, ни разумным поведением и мудростью хладнокровного властелина.
Вождю, который побеждает всегда, верят не раздумывая, верят, что он может все, даже если это свыше человеческих сил. Вождю, которого всегда побеждают, не верят даже в легких и возможных предприятиях.
Чингисхан не знает поражений. Не нашлось народа, который мог бы его остановить. Поэтому все верят в то, что он богоподобен и что всякое его дело от бога. Джелал-эд-Дин бежит от Чингисхана, терпя одно поражение за другим. Как же после этого уверять людей в необыкновенности своей миссии или в божественности своего происхождения?
У Джелал-эд-Дина твердая воля, но он отходчив и может изменять свои же решения. Он вспыльчив и страшен в гневе, но, успокоившись, забывает обиду и старается смягчить приговор, вынесенный в минуту гнева. А если не успевает, то искренне раскаивается и долго жалеет о совершенной несправедливости. Он все-таки слишком человек для того, чтобы играть роль покорителя мира.
Покоритель мира должен иметь железное сердце, а еще лучше не иметь его вовсе. Слово покорителя мира должно быть законом, от которого нельзя отступать никому, даже произнесшему это слово.
Как видно, размышлял Несеви, у Джелал-эд-Дина не хватает многих качеств, чтобы стать если не покорителем мира, то покровителем мусульманских народов. Значит, нужно, чтобы он окружил себя верными и мудрыми советниками, чтобы советники воспитывали в нем идею объединения всего мусульманского Востока, а также идею о божественности происхождения власти султана, идею, что сам Магомет остановил свой выбор на Джелал-эд-Дине и на него возложил великую миссию спасения человека. Нужно каждодневно воспитывать в султане любовь и уважение к единоверцам, в каком бы государстве они ни жили.
Несеви и делал это. Окольными путями, в беседах о постороннем Несеви всегда старался внушить султану свои мысли и думал, что многого достиг, и радовалось сердце Несеви, но вот поступок Джелал-эд-Дина в Тбилиси разом опрокинул с таким трудом, с такой кропотливостью воздвигаемое здание. Разбитого кувшина не сделаешь целым. Теперь нужно заботиться хотя бы о том, чтобы проклятая весть не распространилась дальше и чтобы султан впредь не повторял столь необдуманных шагов.
Боцо Джакели, которому удалось увести остатки тбилисского гарнизона за Куру и закрыться в Исанской крепости, оказался в бедственном положении. Он посылал за Лихский хребет к царице одного гонца за другим, он требовал, просил, умолял прислать ему на помощь войска. Он убеждал двор, что если грузины ударят на Тбилиси снаружи, то и гарнизон, затворившийся в Исани, вступит в бой, и таким образом получится атака с двух сторон. Он старался внушить царице и командованию, что Джелал-эд-Дин не непобедим, что в одном из боев грузины одержали победу, а это значит, что все дело в количестве войска и если послать к Тбилиси, собрав все, что можно, то столицу удастся освободить.
Из-за Лихского хребта, вместо войск или хотя бы обещания помощи, шли советы прекратить бессмысленное сопротивление и сдать султану Исанскую крепость. Сначала это были советы, а потом поступил приказ. Исполняя его, Боцо Джакели вступил в переговоры с Джелал-эд-Дином. Он соглашался сдать Исани и выговаривал у султана одно лишь условие: выпустить из крепости, а затем из Тбилиси остаток грузинских войск. Джелал-эд-Дин согласился на условия защитников Исани, и крепость прекратила сопротивление.
Теперь нужно было поделить добычу, ведь в руках победителей оказалась сокровищница грузинских царей. Все султанские секретари оказались бессильными и заявили, что они должны считать целый год, чтобы учесть все до последней золотой монеты. Джелал-эд-Дин собрал эмиров. Он сказал им, чтобы они забыли на время про сабли, а взялись за перья и наравне с секретарями и писцами занялись кропотливым счетным делом. Джелал-эд-Дин слышал и раньше о богатствах Грузии, но он не предполагал, что ему достанутся такие несметные сокровища. Да, недаром слух о богатствах Грузии разнесся так далеко.
«Если бы цель моей жизни состояла в обогащении, то сегодня она была бы достигнута, — подумал султан. — Обладая этим, не к чему больше стремиться в жизни. Но я должен это золото и эти драгоценные камни обратить в мечи, стрелы, копья, в горячих боевых коней, молодых сильных воинов. Эти груды золота должны обратиться в стальные войска, и тогда мы встретимся с полчищами Чингисхана, и тогда посмотрим, чей будет верх. Где и когда произойдет эта встреча?»
Когда Джелал-эд-Дин отправлялся в Грузию, он приказал Несеви окружить лагерь хлатской царицы Тамты надежной стражей и ждать вестей из Тбилиси. И вот весть о взятии и разорении грузинской столицы пришла. Несеви удалил стражу и сообщил царице, что она теперь свободна и может ехать, куда захочет.
Униженная и оскорбленная, обманутая в своих замыслах и надеждах, убитая горем, царица тотчас выступила в путь. Она распустила волосы и закрыла лицо в знак траура.
Она собиралась выручить из плена своего верного рыцаря, а везет теперь его мертвую голову.
У Шалвы была раньше одна сокровенная мечта: чтобы, когда он будет умирать, его глаза закрыли руки обожаемой им женщины, его тайной возлюбленной — царицы Хлата. Конечно, он не думал, что умрет таким образом, но мечта его исполнилась, пальцы Тамты касались его мертвых, бесчувственных глаз.
Царица ехала в Хлат, и пути, казалось, не будет конца. Сухими, бесслезными глазами глядела она на все вокруг, на пустынный извилистый путь, на выжженные бесплодные и безлюдные степи, но глаза ее не видели ничего. В глазах все время стояли почерневшие губы, с запекшейся на них кровью и угасший взор. Царица ехала в Хлат. Она везла с собой бесценный подарок Джелал-эд-Дина — отрубленную голову своего единственно любимого человека — сказочного воина, благородного рыцаря, великого грузина Шалвы Ахалцихели.

ГЛАВА ПЯТАЯ
Исанская крепость сдалась, и весь Тбилиси оказался в руках Джелал-эд-Дина. Победители праздновали победу. Эта победа была тем слаще, что она была первой после того, как огромное хорезмийское государство, управляемое Мухаммедом, было потоплено в черных волнах Чингисханова нашествия.
Конечно, когда сокрушали Адарбадаган, тоже была победа, и когда грузинские войска были разбиты у Гарниси — тоже была победа, но все это еще был путь к обладанию таинственной Грузией, которая мерещилась иногда в виде сказочной заколдованной красавицы. И вот красавица наконец распростерта у пыльных и обрызганных кровью ног победоносного султана. Это была хотя бы не полная, хотя бы маленькая награда за длинные страницы беспрерывного унизительного бегства.
В первом столкновении с Чингисханом Джелал-эд-Дин был разбит, и вот уж пять лет он убегает от монгольских орд как затравленный зверь, и ни разу не удалось ему встретиться с врагом достойно, лицом к лицу. Постоянное унижение ожесточило сердце султана. И вот он мечется из одной страны в другую, неся народам слезы, пожары и кровь.
Ханы и атабеки, которые были покорны его отцу, попадались Джелал-эд-Дину на пути его отступления. Они кланялись наследнику Мухаммеда, но наследник сказочных некогда богатств не мог теперь раздобыть у лукавых притворщиков ни денег, ни войск.
Объятые священным трепетом, ханы и атабеки не могли и помыслить выступить против Чингисхана. Сопротивление ему они рассматривали равным сопротивлению самой судьбе. Они считали, что Чингисхан лишь бич в руках у бога.
Встречая столь высокого государя, каким являлся для них Джелал-эд-Дин, они не смели отказать ему в некоторой помощи, в частности, в провианте, но, заслышав о приближении татар, убегали в горы, в крепости, подальше от беды, и Джелал-эд-Дин снова оставался один на один с Чингисханом, снова приходилось бежать, снова все повторялось, чтобы кончиться и повториться снова.
Правда, они из вежливости приглашали Джелал-эд-Дина и его войска в свои крепости, но султан видел, что эти приглашения идут не от чистого сердца и что все они понимают: чем дальше будет от них Джелал-эд-Дин, тем меньше гнева обрушится на их головы со стороны монголов и их предводителя.
Он не шел в их крепости, потому что знал: никакая крепость в отдельности против Чингисхана не устоит. Нужно соединиться всем, укрепиться в сердцах своих и совместно заступить дорогу монгольской лавине.
Но напрасно призывал Джелал-эд-Дин правителей, покорных раньше его отцу, к единым и героическим ратным трудам.
Пять лет бежал Джелал-эд-Дин от монголов, и ни разу за эти годы он хотя бы косвенно не показал Чингисхану остроты и блеска хорезмийской сабли. И вот взят Тбилиси — столица Грузии, прославленного могучего государства. Это первая большая победа за все пять лет. Она должна не только напомнить всем странам ислама, что у них по-прежнему есть защитник и покровитель в лице наследника хорезмийского трона, но и внушить Чингисхану если не страх, то уважение к преследуемому врагу, у которого, оказывается, еще сохранились силы и возможность совершить ратные чудеса. Чиновники хорезмийского султана подсчитывали грузинскую казну, гонцы разносили во все стороны весть о великой победе, а сам победитель внутренним взором видел ставку ненавистного Чингисхана и то, как ему докладывают о покорении Грузии, и как он меняется в лице, и как смятение охватывает душу этого рыжебородого желтокожего идола. Он думал, что мы при последнем издыхании, а мы разгромили и покорили сильнейшее государство на всем Востоке, какое государство! Мы покорили Грузию, о которую обломали зубы лучшие воины Чингиса — Джебе и Субудай. Это ведь от границ Грузии они отступили, не приняв повторного боя.
Султан проснулся в прекрасном расположении духа. Из-за края коричневой горы появился огромный красный, словно налитой кровью, диск солнца. Поднимаясь, он терял свою красноту, превращаясь из кровавого в золотой.
«Так и есть. Кровь, пролитая в этих боях, обернулась для меня золотом, — подумал султан. — Это солнце — знамение того, что колесо судьбы совершило оборот и моя точка пошла подниматься кверху. Восходит солнце моей победы, моих успехов, моей судьбы».
Султан облачился в самые лучшие одежды, надел на себя самые драгоценные благородные камни. Во время завтрака он много говорил со своими приближенными, хвалил отличившихся в бою. Все знали, как немногословен султан, и теперь дивились его красноречию. Все знали, что султан только улыбается краешком губ, когда вокруг умирают со смеху. Но в этот день, к удивлению приближенных, султан и говорил, и смеялся, и улыбался всем, распространяя вокруг себя веселье и милость.
Выходя из-за стола, он сказал вполголоса своему визирю Шереф-эль-Молку:
— Что-то мне сегодня очень весело. Как бы не случилось со мной какой беды.
Между тем плотники заканчивали строительство лестницы на купол Сионского храма, главного храма Тбилиси. Султан еще вчера приказал сшибить с него крест, а на самой вершине купола установить трон. Оттуда, с высоты христианской святыни, султан собирался судить неверных грузин.
Построили и узенький, только одному человеку пройти, мостик через Куру. На мостик бросили икону богородицы, вынесенную из того же Сионского храма. К мостику согнали тбилисцев: стариков и женщин, юношей и девушек, маленьких и больших детей. Того, кто пройдет по мостику и наступит на икону божьей матери, султан приказал считать отрекшимся от христианской веры, очистившимся и перешедшим в ряды правоверных. Того, кто не захочет топтать святыню, султан приказал рубить и сбрасывать с моста в Куру.
По всему Тбилиси, от края до края, слышались душераздирающие крики и вопли: тбилисцев силой сгоняли на берег Куры — на страшное испытание, на страшный суд.
Выйдя из шатра, султан окинул взглядом Куру. Она текла, казалось, лениво, ей некуда было спешить, некого было догонять, не от кого убегать, некого казнить или миловать. Что она видела за свои века? Какие люди глядели в нее? Какая кровь лилась на ее берегах, отблески каких пожаров уносила она на своих волнах? Вот и снова пожары, и снова запекшаяся кровь на прибрежных камнях, а она все течет, как текла тысячелетия назад, как будет течь через тысячу лет, когда не будет не только хорезмийцев и султана на ее берегах, но и сама память о них улетучится.
Султан смотрел на Куру. Но все же он каким-то косвенным зрением увидел, что ему подвели оседланного, взнузданного гнедого коня. Не оборачиваясь, он приказал:
— Не этого… Оседлайте белого, моего.
Поняв, что султан задумался и не скоро сойдет с этого места, ему подставили стул, и он сел.
Султан глядел на Куру, и все видели, что он глядит на Куру, но никто не мог знать, что в эту минуту расплескиваются у ног султана волны пенящегося Инда, далекой реки далекого Индустана.
Пять лет назад Джелал-эд-Дин оказался на скалистых берегах этой реки. Были до этого небольшие стычки с отрядами монголов, а потом и более серьезные победы над тридцатитысячным войском, которым командовал любимец Чингиса Хутулу. Но так тогда не везло султану, так карала его судьба, что даже победа не пошла на пользу. Когда делили добычу, два союзника Джелал-эд-Дина, Эмин и Аграк, поссорились из-за чистокровного арабского коня. Эмин так разошелся в споре, что хлестнул кнутом по лицу Аграка, и оскорбленный Аграк в ту же ночь покинул лагерь султана вместе со всем своим войском.
Это было бы полбеды, но пример Аграка оказался дурным. Вслед за ним и другие ханы один за другим снялись с места и разъехались в разные стороны. Султан остался с горсткой турок и хорезмийцев. О сражениях с войсками Чингиса на время нужно было забыть. Хорошо, если успеешь унести ноги куда-нибудь подальше от этих мест. Джелал-эд-Дин метнулся сначала к Газне, а оттуда на Инд.
Узнав о неудачах Хутулу и о последующем бегстве султана, Чингисхан рассвирепел и пустился в погоню. Чингисхан сам скакал впереди войска, таково было его нетерпение наказать султана. Преследователи почти не отдыхали, не разводили костров, чтобы приготовить пищу, холодное мясо ели на скаку. Хан понимал, что если хорезмийцы перейдут Инд, то их уже не возьмешь. С другой стороны, если они не успеют перейти, то им некуда деться.
Инд широк, местами он разливается подобно морю. Прижать к его берегам хорезмийцев и изрубить всех до последнего человека, чтобы больше не нужно было о них думать, — эта мысль манила и гнала хана вперед.
Хорезмийцы уже строили плоты и собирали лодки, когда монголы настигли арьергард и разметали его, как овец.
Кое-как успели спустить один корабль. Погрузили на него детей и женщин. Но бешеный Инд разбил корабль о скалистый берег, и люди стали тонуть. Послали было лодки к ним на помощь, но и лодки кидало, как скорлупу, так что оставались только мокрые жалкие щепки.
Пока возились со всем этим, монголы врезались, как нож, вдоль самой кромки воды и отрезали Джелал-эд-Дина от Инда. Остались только судьба да сабли, на них и положился султан. Он перестал думать о спасительном бегстве и принял бой. Ему удалось оттеснить монголов от воды, и обозначилось следующее расположение войск: монголы обложили Джелал-эд-Дина полукругом, их линия напоминала лук, тетивой которого служил берег Инда.
Так прошла ночь. На рассвете Чингисхан отдал приказ смешать с землей все, что в полукольце. Но вместе с тем он запретил убивать и даже ранить самого султана.
Сеча началась на правом крыле, и через час его не стало. Еще через час была уничтожена левая часть султанова войска. У Джелал-эд-Дина осталось не более семисот человек. Находясь в середине этой обреченной кучки, Джелал-эд-Дин бросался из стороны в сторону, пытаясь прорваться сквозь плотную массу врагов. Там, где появлялось знамя Джелал-эд-Дина, начиналось смятение, бешеная рубка. Остервенелой, отчаявшейся горстке удавалось врубиться клином в плотную стену, но стена в конце концов отталкивала храбрецов назад, а на земле оставались трупы.
Исполняя приказ Чингисхана, воины не смели поднять меч на самого султана, не смели навести на него стрелы. Пользуясь безнаказанностью, султан рубил направо и налево, рубил самозабвенно, словно опьянев от крови, словно это была не игра со смертью, а потешное состязание в силе.
Так кружился он в водовороте, в зыблемой массе врагов до тех пор, пока солнце не встало в самой верхней точке. Усталость начала брать свое. Да и не было надежды закончить эту игру благополучно. Кольцо все сжималось и сжималось. Он рассекал своей саблей волны врагов, но они снова сливались в одно, и приближалось время, когда волна должна была поглотить Джелал-эд-Дина, залив его с головой.
Султан окинул взглядом поредевшие ряды своих храбрецов, внезапно перескочил на белого жеребца, который все это время стоял на привязи у самого берега, закинул за спину щит, бросил оружие и повернул коня мордой к реке.
Сыновья Чингиса, руководившие поимкой султана, поняли, что если он бросится в волну, то живой ли, мертвый ли все равно ускользнет от них, и не видеть им тогда его ни живого, ни мертвого. Они подскочили к отцу.
— Прикажи стрелять, — крикнули сыновья Чингисхана. — Разреши или ранить, или убить, — уйдет.
Но Чингисхан, казалось, не слышал своих сыновей, настолько его увлекло это зрелище: белый, сверкающий на солнце жеребец, скачущий к высокой отвесной скале над Индом. Нетерпеливым жестом хан приказал замолчать своим щенкам; впрочем, и тех заворожило необыкновенное зрелище.
Белый конь прыгнул, и полы султановой одежды раздуло ветром. Долго летел белый конь, пока не брызнула вверх вода и все не скрылось на время в бурных волнах. Потом все увидели, что жеребец быстро плывет к противоположному берегу. Как ни широка была река, можно было различить, что султан вышел на берег, поцеловал коня в лоб, выжал одежду и, подняв кулак, погрозился в сторону Чингисхана. Чингисхан обронил своим щенкам:
— Вот какого сына должен иметь отец.
Да, в бою под Индом Джелал-эд-Дин был разбит. Но бывают поражения, которые стоят иной победы. Впечатление, которое оставил султан в сердце Чингисхана своей отвагой и ловкостью, перетянуло на весах войны проигрыш во время сражения. Чингисхан, выросший и поседевший на коне, хорошо знал цену отваге, если даже это была отвага его врага. Он не мог скрыть своего восторга и даже поставил Джелал-эд-Дина в пример своим тоже ловким и тоже отважным сыновьям.
Одновременно Чингисхан понял, что, пока такой мужественный воин держит в руках саблю, его обидчик не может спать спокойно. Поэтому он снова начал неутомимое преследование султана. Пять лет он рыскал за ним, не давая покоя ни беглецу, ни себе.
Султан чудом оказался на другом берегу Инда и остался жив. Но он остался один, не считая своего спасителя — белого жеребца. Если начинать, то все нужно было начинать сначала. Даже свой гарем с юными и красивейшими наложницами и вообще весь обоз с женщинами, с детьми и золотыми запасами султан приказал утопить в Инде, чтобы не достался врагу.
Одиноким и нищим отправился султан в дальнейший путь по земле и жизни. Но жеребец не только спас жизнь хозяина, он в дальнейшем приносил ему удачу за удачей. Султан снова начал обрастать войском, появилась добыча, появились юные красавицы, золото, появилась власть.
Много времени прошло с тех пор в бегстве, в собирании войск, в стычках с врагом. Султан и ест и спит на коне, но на другом коне. Ни разу он не приказывал оседлать себе белого жеребца. Особые конюхи холили жеребца, всюду его водили за султаном, но султан не хотел садиться на этого коня. Он дал себе слово, что сядет на него в тот день, который пять лет мерещится ему и в мечтах и во сне, в тот день, стремление к которому сделалось единственным смыслом всей жизни султана.
Когда-нибудь повернется колесо судьбы и улыбнется удача, сойдутся они с Чингисханом в равном бою, и отплатит Джелал-эд-Дин за все обиды, за все оскорбления, за всю кровь.
…И тогда на белом коне въедет он в столицу своего отца, в родной Ургенч.
Но запаздывает желанный день. Все новые и новые города Хорезмийского царства попадают под меч Чингиса, разметаются пеплом по земле, поднимаются кверху столбами дыма, расточаются по песчинке по бескрайним степям.
Счастье по-прежнему было на стороне врага. Оно не изменило своему избраннику — рыжебородому идолу Чингисхану. Но Джелал-эд-Дин не был сломлен. Он верил, что однажды из-за края горизонта выкатится огромный красный диск, и это будет солнце его победы, его удачи.
Над Тбилиси поднялся огромный солнечный шар, превращаясь постепенно из кровавого в золотой. Услужливые прорицатели, дервиши, гадалки и шейхи один перед другим провозглашали, что солнце предвещает неслыханные победы доблестному солнцеподобному султану.
Да, думал и сам Джелал-эд-Дин, здесь, в столице переднеазиатского государства, должны закончиться мои злоключения. Я прошел до конца дорогу скитаний и унижений, отныне предо мной открывается путь победы и славы. И я начну этот путь на том самом коне, который был свидетелем моего величайшего поражения и на котором я преодолел бурные волны Инда.
Нетерпеливое ржанье коня вывело султана из долгой задумчивости. Два молодых здоровенных конюха едва сдерживали застоявшегося гладкого, лоснящегося жеребца. Отвыкший от седла, он играл на одном месте, танцевал, раздувал ноздри, прядал ушами и встряхивал белоснежной гривой. Стремянный поддержал стремя, и султан легко вскочил на коня. Конь тронулся с места, и вслед за ним двинулись ряды знамен и лес копий.
Когда внутри осажденного города началась резня между ее защитниками и мятежными мусульманами, когда в крепость ворвались хорезмийцы и Боцо Джакели повел остатки грузинских войск через Куру в Исанскую крепость, Ваче находился среди этих войск. Под ним убило коня, и он, пеший, как мог, отбивался от наседавших врагов. Потом ему прокололи плечо, рука сразу онемела, в глазах затуманилось, и он упал. Сеча прокатилась над ним, не затоптав, не затронув, не нанеся новых ран. Ваче видел, как скрылись в Исанской крепости остатки грузин, как задвинулись тяжелые ворота, как хорезмийцы бесновались около этих ворот, тщетно пытаясь сокрушить их.
Сознание у Ваче то затуманивалось, то прояснялось. Во время очередного проблеска он огляделся и увидел, что лежит на ступеньках лестницы. Бой на улице прекратился, было тихо, в безмолвии полыхали пожары. Ваче казалось, что огонь горит совсем близко, потому что ему было жарко. По всему телу разливался расслабляющий непривычный жар. Глаза закрывались сами собой. Хотелось ни о чем не думать, не двигаться, задремать. Какие-то зыбкие волны подхватили его и понесли, мягко покачивая, убаюкивая, унося все дальше и дальше от шума, от мыслей, от самой жизни.
Потом снова Ваче открыл глаза. Что-то привело его в сознание, что-то заставило его опереться о землю руками — он пытался подняться. Под ладонью было тепло и скользко. «Моя кровь, — подумал Ваче, — я истекаю кровью». И тут же раздался голос:
— Ты истекаешь кровью, подожди, я тебя перевяжу.
Пересилив дремоту, Ваче открыл глаза и увидел Цаго.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он.
— Ищу ребенка. Только на минутку отлучилась за водой, оставив его одного, а он исчез.
Теперь Ваче разглядел, как испугана и бледна Цаго. Глаза у нее блестели, как у пьяной или у помешанной.
— Иди ищи. Оставь меня. Я — ничего. — Но Цаго видела, что лицо Ваче перекосилось от боли. Она сняла косынку, разорвала ее на полосы, расстегнула пуговицы архалука и отыскала рану, осторожно наложила повязку. Пока Цаго перевязывала, Ваче озирался вокруг; он обнаружил, что лежит возле лестницы нового дворца Русудан. — Цаго, — прошептал он, теряя силы, — будь добра, затащи меня во дворец.
Первым стремлением Цаго было унести Ваче к себе домой, то есть в тот глухой подвал чужого дома, где она пряталась. Но до ее убежища было далеко. По улице на конях рыскали мародерствующие победители. Ей и одной было бы опасно пробираться к дому, тем более с раненым воином на плечах. Все же она попробовала взвалить Ваче себе на плечи, но упала под тяжестью большого обмякшего тела. Опустив Ваче на землю, она волоком потащила его вверх по лестнице, кое-как добралась до внутренних покоев дворца и уложила раненого.
— Подожди, — прошептала она, — сейчас найду ребенка и вернусь.
Но Ваче не слышал ее шепота, он ничего не слышал, вокруг него была тихая глубокая ночь. Цаго выбежала из дворца.
Очнувшись, Ваче почувствовал, что немного окреп. Он не знал, сколько времени продолжалось беспамятство, и не мог припомнить, где он теперь и как сюда попал. Оглядевшись, увидел, что находится в новом дворце царицы Русудан, как раз в той палате, которую еще так недавно, с таким воодушевлением он расписывал. Перед ним поднималась стена, на которой он изобразил царицу Русудан, едущую на коронацию в сопровождении блестящей свиты. Эта стена осталась незаконченной, не было написано лицо девушки, стоящей около осла: ее тело, руки, вся фигура — все уже было, не хватало лица, лицо обозначалось несколькими условными штрихами.
Рушился мир, горел Тбилиси. Неизвестно, заживет ли рана у Ваче, или он умрет от нее. А если и вылечится от этой раны, выживет, разве не зарубит его первый же встречный конник? Да и эти палаты, наверное, не устоят. Все пожрет ненасытный огонь. Ему все равно, что пожирать, простые бревна или творения прославленных зодчих и живописцев.
Кому сейчас дело до того, что осталось ненаписанным лицо девушки, стоящей возле осла! Во всей Грузии и во всем мире никому нет до этого никакого дела, кроме художника, который это лицо не дописал. Стремление к законченности, стремление к совершенству, которое живет в каждом настоящем художнике, дрогнуло и в сознании Ваче. Не заметив как, почти механически, он взял кисть из валявшихся около стены, окунул ее в краску, тронул кистью там, где должна быть бровь. Мазок ложился к мазку, постепенно жар работы, жар творчества овладел живописцем, и он, не помня себя, не помня, что теперь происходит вокруг, начал писать, как будто ничего не случилось в мире и сейчас войдет его друг Гочи Мухасдзе, и станет сзади, и, помолчав, произнесет слова одобрения и восторга.
Десница мастера вселяла жизнь в лицо девушки, стоящей возле осла. Долго жило это лицо в сердце художника, а теперь чудесным образом переселилось из сердца на стену, ожило само и оживило все остальное, написанное на стене.
Немного раскосые глаза, смелый и резкий разлет бровей. Глаза становились все живее, все ласковее, румянец проступал сквозь смуглую кожу щек, весь мир исчез для Ваче, осталось только это лицо, и вот оно воскресает на стене, в споре со смертью, царящей вокруг него.
Помимо своего сознания, Ваче спешил. Он чувствовал, что силы его могут иссякнуть в любое мгновение, а картину хотелось дописать. Живописец писал, а смерть стояла над ним, у него за плечами, замахнувшись своей косой. Но всей силой страсти, всей жаждой красоты жизни художник презирал ее, стоящую за плечами и ожидающую, быть может, последнего, заключительного мазка.
Вот и последний мазок. Живая Цаго, точно такая, какой она стояла тогда, прислонившись к стене мастерской, точно такая, какой ее всю любил Ваче, Цаго живая, веселая, лукавая, глядела со стены на своего создателя, на своего творца, и Ваче сам удивлялся ей, такой живой и такой красивой. Он шагнул к ней навстречу, кисть выпала из рук, боль от плеча пронзила все тело, и снова нахлынула темнота.
На этот раз Ваче пришел в себя от каких-то диких, нечеловеческих воплей. Прислушавшись, он разобрал, что где-то очень близко плачут женщины и дети. Кое-как приподнявшись, он дотащился до окна.
На берегу Куры перед узким мосточком волновалась большая толпа. Не весь ли Тбилиси согнали сюда — и женщин с детьми, и стариков, и подростков, и мужчин? Собравшимся приказывали по одному пройти по мостику, по которому нельзя было пройти иначе, как наступив на всегрузинскую святыню — икону божьей матери из Сионского храма.
Кое-кто осмеливался и робкими шагами переходил через роковую черту и оказывался на другом берегу. Но в большинстве люди не хотели идти, упирались, пятились назад. Подталкивание и плети не могли их продвинуть вперед. Каждого, кто не решался наступить на христианскую святыню и перейти на другой берег, тут же рубили саблями и сбрасывали в Куру.
Высоко на куполе Сионского храма был установлен трон. На троне восседал победоносный султан Джелал-эд-Дин. Это он творил суд над несчастными побежденными тбилисцами. Или отрекись от своей веры, или смерть — таков был его короткий беспощадный приговор.
От ужасных воплей и криков у Ваче снова закружилась голова. Он закрыл глаза и заткнул уши, но картина казни все равно стояла перед глазами, и даже еще явственнее, чем если б глаза были открыты.
Ваче открыл глаза и зачем-то смерил расстояние от окна до купола Сиони и до султана, восседающего на нем. До купола было недалеко. Хорошо обученный и сильный воин мог бы достать до него смертоносной стрелой. Но где достать стрелу и где взять силу? Раненый оглядел зал и не увидел ничего, кроме кистей и красок, разбросанных там и сям. Но он вспомнил, что на месте, где он упал, должны были остаться его лук и колчан, потому что они были у Ваче до того, как он потерял сознание, до того, как Цаго затащила его в эти палаты.
И точно — колчан и лук. И одна-единственная стрела в колчане. Одна, не израсходованная на врагов стрела, она может сразить самого главного врага, и, значит, она одна сейчас стоит всей страны и всего грузинского войска.
Надо было теперь доползти до лестницы, а потом снова подняться наверх и добраться до окна. А добравшись до окна, нужно было собраться с силами и метнуть эту единственную стрелу, и докинуть, и попасть в цель. Хватит ли на все это сил у истекшего кровью Ваче? Должно хватить.
Каждое движение приносило нестерпимую боль, от каждого движения темнело в глазах. Шаря рукой по стене, Ваче кое-как спустился вниз на лестницу. Но это было легко по сравнению с карабканием обратно наверх. Липкая испарина выступила на лице и по всему телу, в горле пересохло, как будто он много дней не пил.
Должно быть, прошло немало времени, пока Ваче ходил за луком. Народ на берегу поредел, хотя по другую сторону моста прибавилось немного. Султану, должно быть, надоело это ужасное зрелище, или он уже насытился кровью — трон был пуст. Восседавший на троне спокойно спускался с купола Сионского храма на землю. Святыня попрана, народ унижен, чего же ему еще?
Ваче сделалось досадно, что он упустил такую хорошую возможность. Но все равно надо успеть собраться с силами, пока султан не скрылся из глаз. Скорее, скорее опереться спиной о косяк окна, напрячься, собрать все остатки сил, все, что можно. Одна-единственная стрела. Вот султан спустился на землю. Ему подали белого, как летнее облако, коня. Вот конь заржал. Нужно еще больше сил, чтобы стрела достигла цели, еще больше, еще… Еще…
В то мгновение, когда Джелал-эд-Дин коснулся стремени, стрела со свистом прорезала воздух. Стрелявший не увидел ее полета, потому что снова лишился сил. И хорошо, что не видел, — огорчился бы, что все-таки дрогнула рука, привыкшая больше к кисти, чем к луку. Стрела вонзилась в белого коня султана, около самого уха. Конь жалобно закричал и упал на передние колена. Султан успел соскочить, и его плотным кольцом окружили верные мамелюки.
Султан глядел, как умирает его белый конь, свидетель и участник его величайшего поражения и его величайшей победы. Конь плакал, слезы катились из огромных выразительных глаз. Плакал и султан. Но недолго. Джелал-эд-Дин закусил губу, отвернулся и быстро пошел прочь, окруженный все тем же плотным кольцом охраны.
Смерть белого коня Джелал-эд-Дин понял как дурное предзнаменование. Если бы в боях за Тбилиси грузины уничтожили половину султанова войска, он и то не печалился бы так сильно. Не для этого он берег и лелеял своего любимого коня, не для этого содержали его в лучшем стойле, кормили лучшим кормом, не смели ударить или оседлать. Джелал-эд-Дин ждал победы. На этом коне в сладостный час победы он мечтал въехать в родной Ургенч и в Самарканд.
И вот теперь, когда судьба, кажется, повернулась к султану лицом, когда повсюду разнеслась весть о его первой большой победе, его любимец пал так бесславно. Никогда не увидит он Хорезма, никогда не ударит копытом о священную землю дедов и отцов. Может быть, и самому султану написана такая же бесславная смерть на чужбине, может быть, и ему не видеть родных земель и родных городов, может быть, и он однажды неожиданно будет сражен и погибнет, не сведя счетов с проклятым рыжим врагом.
Весь гнев султана обрушился на покоренный город. Мало крови было пролито на его камни, мало было огня. Султан приказал оцепить все улицы, обыскать каждый дом и, если убийца коня не будет найден, сжечь весь город, чтобы не осталось камня на камне.
Словно бешеные собаки, бросились во все стороны каратели Джелал-эд-Дина. Они рушили, тащили, пытали, рубили, жгли. Вскоре нашелся предатель. Он упал в ноги перед воинами Хорезма и клятвенно заверил, что видел, как один грузин целился в султана из узкого окна новых палат царицы Русудан и как из этого окна вылетела стрела.
Джелал-эд-Дин сам бросился по указанному следу. Орхан, Шереф-эль-Молк и Султаншах устремились за ним. Дворец был окружен, и воины бросились в покои. Тбилисские персы особенно усердствовали, дабы заслужить милость нового победителя. Они быстро напали на следы крови и по этим следам нашли Ваче, забившегося в самое укромное место. Они, как жители Тбилиси, тотчас узнали в Ваче придворного художника, о чем и сообщили Джелал-эд-Дину.
Ваче был без сознания. Но лук и колчан валялись возле и пятна крови вели от окна к последнему убежищу живописца. Поглядели в окно. Сиони был близко и весь на виду. Никакого сомнения быть не могло: из этого окна и пущена роковая стрела, лишь по счастливой случайности не задевшая султана, но зато сразившая его любимца. Кто-то из персов недоуменно воскликнул:
— Как можно было на таком расстоянии не попасть в цель?
— Мы ведь не знаем, — может быть, это была первая и последняя стрела, выпущенная живописцем.
— Кругом лужи крови. Он сильно ранен. В его состоянии и это прекрасный выстрел.
Взбешенный, жаждущий мести Джелал-эд-Дин быстро вошел в новый царский дворец. «Где он? — казалось, говорил весь его лик. — Покажите мне скорее, чтобы я мог задушить его своими руками, чтобы я мог скорее передать его в руки палача для истязания и пыток!» Свита едва поспевала за султаном. Перед дверьми в хоромы Джелал-эд-Дин невольно остановился. Ему показалось, что под ногами вода, и он приподнял полы халата. Но, вовремя поняв фокус, решительно опустил халат и твердым шагом ступил на хрустальный пол. С презрением поглядел он на приближенных, вышагивающих на цыпочках, с высоко задранными халатами. Второй раз остановился султан, взглянув на расписанную Ваче стену палаты. Он не видел всей живописи в целом. Он не мог отвести глаз от Цаго, изображенной хотя и правее царицы, но являющейся центральной фигурой в росписи. Казалось, султан забыл про своего белого коня. Еще бы, он объездил весь Восток, в его гареме собраны красивейшие женщины, но такой красавицы он не только не видел никогда, но и не знал, что она может существовать на земле.
— Какая красавица! — невольно вырвалось у него. — Недаром мне расхваливали грузинских женщин. Скажите виновнику, если он приведет мне эту красавицу, я подарю ему жизнь.
Ваче и без перевода понял слова султана, он только сцепил зубы и отвернулся к стене.
— Эта женщина существует, — поклонился Султаншах, — я ее знаю. Она жена придворного поэта Торели. Ее муж погиб от вашей сабли в Гарнисских горах.
Но у Джелал-эд-Дина резко переменилось настроение, и он жестко и сурово сказал:
— Пророк запрещает изображать одухотворенные существа. В день Страшного суда изображения живописцев сойдут с картин и потребуют, чтобы художники вселили в них души. Вселять же душу может один бог. — Султан прошел мимо лежащего на полу Ваче. — Ты, живописец, в Судный день не сможешь вдохнуть живые души в свои творения, и поэтому ты уже сейчас обречен гореть на вечном огне. Лютой будет твоя казнь. — Султан поднял глаза кверху, лицо его отобразило злое наслаждение, как будто он уже видел этот адский огонь, а также и мучения убийцы своего коня. — Эта кара придет, но это будет там, а здесь… здесь я твой бог, и я тоже покараю тебя.
— Вряд ли он доживет до казни, — вставил словцо Орхан, — тяжело ранен, давно истекает кровью.
— Я вижу и повелеваю своему врачу вылечить его во что бы то ни стало. Пусть он будет так же здоров, как до ранения, лишь тогда его коснется наш гнев. Ну-ка скажи, Орхан, какое наказание будет для него самым тяжелым и горьким?
— Наверное, его нужно наказать путем лишения десницы. Живописец без правой руки — ничто. Он не сможет взять кисть и будет мучиться до конца своих дней. Вот почему это будет самое тяжелое наказание.
— Слышал и я, что в некоторых странах художникам отрубают правую руку. Но разве это беда? Правую руку отрубают также ворам. — Султан перевел глаза на Шереф-эль-Молка. Визирь понял, что его очередь говорить.
— В Греции, как я слышал, художникам, совершившим преступление, выкалывают глаза, — медленно выговорил визирь и поклонился Джелал-эд-Дину.
— Выколоть глаза! В этом наказании содержится великая мудрость. Пожалуй, для художника нет большей кары, чем потерять глаза. Для него будет потеряна вся красота мира, а что такое художник, не созерцающий красоты? Приказываю: исцелить этого человека, сделать его вполне здоровым, чтобы мы могли выколоть ему глаза.
Джелал-эд-Дин поднял руку в знак того, что он кончил говорить и что решение его окончательно, резко повернулся и быстрым шагом вышел из палат грузинской царицы.
Визирь Шереф-эль-Молк пропустил мимо себя всю свиту и последним вышел из дивного дворца. Своим цепким глазом он старался углядеть, что можно здесь взять и увезти. Хорошо, что султан был разгневан, не глядел по сторонам, ибо все, что нравится султану, попадает сначала к нему, — таков закон. Визирю достается только то, мимо чего султан прошел. Визирю достается золото, уже побывавшее в казне султана, и женщины, уже побывавшие в его гареме. Поэтому жадный визирь в сопровождении своих врагов еще раз обошел дворец и сам указал, что взять и куда отвезти. Один грабитель старался опередить другого.
Ваче заблаговременно вывез свою семью в Ахалдабу. Враг тогда был еще далеко. Теперь можно было не бояться войны, которая угрожала Тбилиси. По ночам Ваче уходил от своей семьи в столицу и бодрствовал там вместе с защитниками крепости, с войсками, с вооруженными горожанами, готовящимися встретить врага.
Это походило на забаву. Сильные мужчины и юноши упражнялись в стрельбе из лука, в обращении со щитом и мечом в рукопашном бою. Для Ваче, давно уже не державшего в руках ничего тяжелее кисти, все это было как праздник, особенно если учесть романтическое настроение его души, жаждавшей сразиться за родину и совершить во славу ее какой-нибудь замечательный подвиг на поле брани.
В день, который оказался последним днем Тбилиси, Ваче зашел зачем-то в свой городской дом и неожиданно увидел Лелу, которой было ведь сказано никуда не отлучаться из Ахалдабы.
— Зачем ты пришла? — заволновался Ваче. — Что ты здесь делаешь, где ребенок, с кем ты его оставила? Ты знаешь, что тебе теперь не выйти из города, как же нам быть?
— Я скучаю по тебе, Ваче. Я не могу быть вдали от тебя, особенно в такое время. Может быть, с тобой какая беда, а я вдали и не могу помочь. А дочка у твоей матери, она в безопасности, не беспокойся. Я же останусь с тобой. Попроси своего друга Гочи, пусть он поручит мне какое-нибудь дело, посильное женщине.
Ваче рассердился в первую минуту, но как можно было сердиться на такую жену? Упрекать ее теперь было бесполезно, и Ваче обещал поговорить с Гочи. В эту ночь, в последнюю мирную ночь Тбилиси, они были счастливы, как молодожены.
Утром Ваче, как всегда, отправился к ратникам, а в полдень в облаках пыли показались вражеские войска. Вечером произошла вылазка и короткая, но жестокая сеча. Разведывательный отряд хорезмийцев спасся бегством, а грузины, предводительствуемые Джакели, с победой и ликованием возвратились в город. Однако раненых оказалось больше, чем можно было ждать. Обороной Тбилиси руководил Гочи Мухасдзе.
Случайно встретившись с Ваче, он пожаловался:
— Не думали мы, что уже в первый день будет столько убитых и раненых. Не хватает врачей, особенно женщин, которые помогали бы им.
— Отправь туда Лелу. Она очень просит дать ей какое-нибудь полезное дело. И вот как раз…
— Что делает Лела в городе? — испугался Гочи. — Ты же отвез ее в Ахалдабу.
— Да, но…
Гочи спешил и не дождался ответа Ваче, он только махнул рукой.
— Найди ее и скорей отведи в Исанскую крепость, — и Гочи, пришпорив коня, поскакал к Исани.
Устроив Лелу, Ваче немного успокоился. Исанская крепость была надежным местом. Если бы даже враги взяли весь город, все равно Исанскую крепость им взять не удалось бы, настолько она была неприступна.
На другой день войска, осаждавшие город, пришли в движение. Осажденные снова устроили вылазку, но все пошло не так, как накануне. Вылазка не удалась. В самом городе подняли мятеж персы-магометане. Мемна Джакели был убит, враги ворвались в открытые, никем не защищаемые ворота города, на улицах завязался жестокий бой.
В разгар боя в Исанской крепости не оставалось ни одного здорового мужчины — только раненые и женщины. Несколько женщин, в том числе и Лела, вышли из крепости, чтобы помочь раненым на улицах Тбилиси и по возможности перенести их в укрытие.
Лела увидела, как на другой стороне улицы упал сраженный воин и сквозь дым пожара, сквозь часто летящие стрелы побежала к нему. Воин стонал. Лела подхватила его под мышки и поволокла за угол, где было тише и куда не долетали стрелы врагов. За углом оказались развалины постоялого двора. Лела сумела затащить раненого в эти развалины и опустила его на землю, потому что ей нужно было отдышаться.
— Воды, — просил раненый. — Пить, воды.
Он умирал, и Лела мучилась оттого, что не может напоить перед смертью этого человека. Может быть, и Ваче стонет сейчас точно так же где-нибудь на другом конце Тбилиси. По всему городу — стон и вопли, трудно остаться живым и невредимым в этом пекле.
По улице загремели конские копыта. Остатки грузинского войска спешили укрыться в крепости, они скакали в ворота, опережая друг друга. Пешие бежали бегом, обгоняя конных.
Лела снова вспомнила Ваче. Может быть, он там, в этой толпе, и теперь в безопасности, потому что, как только толпа укрылась за стеной, ворота крепости наглухо закрылись, и войти в крепость не мог уж ни враг, ни друг.
Раненый снова застонал. Лела как будто очнулась от забытья и начала возиться с воином. В крепость, в лазарет его отнести уже нельзя, да и сама она туда больше не попадет. Лела беспомощно оглядывалась вокруг, поняв всю безвыходность своего положения. Но рядом был раненый, и сначала нужно было думать о нем. Лела где расстегнула, где разорвала одежду. Рана была в боку, она сочилась кровью. Лела зажала рану косынкой — это все, что она могла сделать.
— Мама, — неожиданно застонал раненый и впервые осмысленно посмотрел на Лелу. — Ты… жена Ваче?
Лела кивнула.
— Я — Мамука, брат Цаго, златокузнец… Шурин… брат жены поэта Торели.
Лела вгляделась в лицо Мамуки. Оно было искажено от боли, страданий, но все же в нем можно было найти черты, общие с его прекрасной сестрой.
— Помоги, умоляю… Как сестру… Именем Ваче.
Лела плакала в бессилье. На бывшем постоялом дворе было все перебито. В глубоком черепке кувшина сохранилось немного воды. Лела дала попить раненому и обмыла рану, постлала на пол кое-какие тряпки и уложила больного, как на постель.
Остатки дня и целую ночь Лела провела с больным, не сомкнула глаз, не отошла ни на шаг. Мамука метался и стонал. Лоб его пылал огнем. Лела не успевала прикладывать мокрую тряпку. Но потом вода в разбитом кувшине кончилась, и как больной ни просил остудить жар, даже этой маленькой просьбы Лела не могла исполнить.
На другой день жар усилился, Мамука впал в забытье и стал бредить. Лела поняла, что он умирает, но ничем не могла помочь. Время от времени Лела выглядывала из развалин наружу, не появится ли вблизи христианин. Но по улицам рыскали небольшие отряды хорезмийцев. Они искали, чем бы поживиться еще, дожигали недожженное, убивали неубитое. Где уж тут появиться на улице христианской душе!
Но под вечер в сумерках появилась женщина, завернутая в черное покрывало. Она, путаясь в длинных одеждах, бежала по улице. Лела не видела ее лица, но ясно, что это тбилисская, и ясно, что, если бы ей не нужна была помощь других людей, она не вышла бы в такое время на улицу одна, поэтому Лела выбежала ей навстречу. Незнакомка схватила Лелу за руку.
— Лела, это ты?! Пойдем скорей со мной, Ваче ранен, я знаю, где он лежит.
На мгновение женщина подняла покрывало с лица, и Лела увидела, что это Цаго.
— Ваче ранен? Да где же он?
Умирающий кузнец был мгновенно забыт, и обе женщины побежали по городу.
— Я затащила его в царские палаты. Я случайно оказалась на улице, искала ребенка.
— Тяжело он ранен?
— Я думаю, что нет, в плечо, — постаралась Цаго утешить Лелу, хотя знала, в каком состоянии находится Ваче. Женщины осторожно прокрались в покинутый всеми дворец, а затем и в зал, где Цаго оставила раненого. Что-то изменилось в этом зале во время отсутствия Цаго. Сначала она не могла понять что и вдруг остолбенела, увидев на стене изображение самой себя. До этого она не обращала внимания на большую картину, но сейчас все сразу прояснилось и встало на свои места: фигура Торели, лицо Цаго и юноша на плоской крыше дома. Он весь и взглядом и сердцем тянется к Цаго, а Цаго привстала на цыпочки, кажется, готова полететь за блестящим рыцарем царского двора, придворным поэтом Торели. Впервые Цаго почувствовала жалость к Ваче, она поняла, откуда бралась печаль, так часто набегавшая на его лицо, поняла, какую чистую, светлую любовь навсегда похоронил Ваче в своем сердце.
Лела тоже была поражена картиной. Чувство зависти и вражды шевельнулось в ней.
— Где же Ваче? — зло спросила она.
Цаго опомнилась, оторвалась от картины, оглянулась вокруг, но Ваче не было. Вдруг резко распахнулась дверь, и на пороге залы появился визирь Джелал-эд-Дина Шереф-эль-Молк. Женщины оцепенели под его взглядом, и он неторопливо разглядывал их, одну и другую.
— Женщина, изображенная на стене, — шепнул визирю один из свиты. Нужно взять ее и отвести к султану. Джелал-эд-Дин скажет спасибо.
Визирь перевел взгляд с живой Цаго на ее изображение и про себя уж принял решение сделать сюрприз своему господину. Но и вторая была ничуть не хуже. Понимая, что самое лучшее все же должно доставаться повелителю, он внутренне удовольствовался своей долей и сказал:
— Возьмите обеих и отведите ко мне в шатер.
В тот же день Джелал-эд-Дину было доложено о пленении редкой красавицы, изображенной на картине в царском дворце. Джелал-эд-Дин собирался в поход на Кахети и Картли. Ему, конечно, хотелось немедленно насладиться столь необыкновенной добычей, но он никогда не откладывал дела ради женщины.
— Отошли ее в Тавриз, в мой гарем, — приказал он, строго глядя на Шереф-эль-Молка. — Да смотри, чтобы до моего приезда никто не смел на нее глядеть.
Визирь, конечно, понимал, что предупреждение касается его самого.
Султан с войсками ушел в поход. Цаго отправили в Тавриз вместе с сокровищами Грузии в сопровождении усиленной охраны. Новый управитель Тбилиси Шереф-эль-Молк избрал своей резиденцией палаты царицы Русудан.
Наступил вечер. Султан с войском был уже далеко. В городе догорали пожары. Управителю Тбилиси нечего было делать в этот час, и он решил отдать его любви, тем более что прекрасная юная женщина была рядом, здесь же во дворце, и он уже приказал, чтобы ее приготовили и привели. Ему не терпелось увидеть пленницу. Он нервно шагал из конца в конец комнаты по мягкому глухому ковру.
Дверь отворилась, и на пороге возникла Лела. Она сильно похудела от тоски и горя, волосы ее были распущены, а глаза сверкали, точно у рыси, приготовившейся напасть. Все ее тело дрожало от напряжения, как будто она готова была к любому рывку, прыжку, к любому сопротивлению.
Когда визирь впервые увидел Лелу, у нее на лице было доброе и печальное выражение. Она была полна жалости и нежности, ожидания и тревоги. Теперь на лице не было ничего, кроме напряженности и злости.
Но это еще больше привлекло Шереф-эль-Молка, потому что ему приходилось все время иметь дело с покорными и податливыми женщинами.
На своем языке он старался ободрить вошедшую. Лела не понимала ни слова, но весь вид визиря, его жесты, его взгляд говорили больше, чем все слова. Внутренне Лела сжалась и приготовилась к отпору. Шереф-эль-Молк подошел вплотную, смелым хозяйским жестом откинул назад ее распущенные волосы, поднял пальцем подбородок и поглядел в глаза. Лела задышала тяжело и часто. Она вдруг оттолкнула руку мужчины и метнулась в противоположную сторону зала.
Шереф-эль-Молк снисходительно улыбнулся. Он знал, что ей некуда бежать, а сопротивление разжигало его все больше и больше. Медленно, осторожным, но уверенным шагом, как хороший наездник к норовистой необъезженной лошади, он снова пошел к грузинке. Он хотел обхватить ее поперек тела сильной своей рукой, но Лела вывернулась и так оттолкнула его, что он растянулся на полу.
После этого шутки кончились. Визирь вскочил, напал на Лелу, однако снова промахнулся, и Лела забегала, заметалась по просторному залу, как ласточка, залетевшая в четыре стены из неоглядных просторов синего неба.
Разъяренный мужчина гонялся за ней, схватывал в охапку и тащил к постели, пытался повалить на пол, но и женщина разъярилась не меньше насильника, царапалась, кусалась, вновь вырывалась и вновь попадала в железные тиски объятий. Одежда на ней рвалась, все больше оголяя молодое белое тело. Визирь, глядя на него и слыша его под руками, стервенел еще больше, в то время как женщина изнемогала и слабела после каждого натиска.
И все должно было кончиться, но Лела собрала вдруг последние силы и руками и ногами оттолкнула тяжело дышавшего, навалившегося на нее человека, выскользнула и вскочила на подоконник. Шереф-эль-Молк со словами: «…ну куда ты от меня денешься, дурочка», — пошел к ней с протянутыми для объятий руками. Лела отпрянула назад от этих жадных тянущихся рук, ударилась спиной о переплет, окно растворилось, и, не успев даже вскрикнуть, Лела полетела вниз. Не успел вскрикнуть и Шереф-эль-Молк.
Раненый Ваче попал в руки султановых лекарей. Они прикладывали к ране мази, поили каким-то лекарством, окуривали травами, кормили как на убой. Боль затихла, и рана начала заживать. Скоро она совсем затянется, и останется на месте раны один рубец. Но не радует Ваче счастливое излечение. Он знает, что как только станет совсем здоров, исполнится приказ Джелал-эд-Дина.
Каждому человеку было бы тяжело расставаться со зрением, но Ваче еще тяжелей. Он художник. Он видит намного острее других и чувствует тоже сильнее других.
Пройдет еще несколько дней, и померкнет свет, не будет ни луны, ни солнца, ни звезд, ни облаков, ни синего неба. Исчезнут эти ласкающие взгляд холмистые горы, эта синева, разлитая по горам, эта зелень, что окружила поле, эта игра света и тени… Разве можно перечислить все, что потеряет Ваче, когда исполнится жестокое слово султана.
Ваче лежал в постели и смотрел в окно на Куру. Обреченный на вечную темноту, он пока еще упивался живым движением волн, их переливами, их блеском, их неиссякаемой жизнью. Волны набегают, обгоняют, захлестывают одна другую, завихряются, кружатся, переливаются, они могут делать все, что угодно, при своем движении вперед. Только одного не дано им делать возвращаться назад.
За рекой была видна часть разрушенного Тбилиси. Кое-где еще дымились дотлевающие пожары, а те дома, что давно сгорели, стояли теперь без крыш, без окон, опаленные и немые. С церквей повсюду были сорваны кресты и купола. При виде этих ужасных скелетов (а если разобраться, то весь Тбилиси теперь один обглоданный уродливый скелет) Ваче почувствовал дрожь и проклял султана за то, что тот не добил его тогда, в первый же день и час, или что не сразу привел в исполнение свой приговор. По крайней мере, Ваче не успел бы увидеть надругательства над родным городом, и Тбилиси остался бы в его воображении по-прежнему величавым и прекрасным.
Лучше всего был виден Ваче дворец Русудан. На высокой скале он словно взлетел к облакам, да так и застыл в этом стремительном и легком порыве. Ни пожары, ни разрушения не тронули царского дворца. Он один возвышался среди голых и черных стен, среди мрачной картины всеобщего разрушения и оттого казался еще чудеснее и сказочнее.
Да, думал Ваче, какое прекрасное творение подарил родному городу и родной стране Гочи Мухасдзе. Если и захочешь придраться к какой-нибудь детали, не найдешь изъяна в этом дворце. Вон окно, через которое падает теперь свет на картину. Этой картины тоже он больше не увидит никогда.
Узкое окно, на которое теперь смотрел Ваче, вдруг распахнулось, и из окна вылетел, казалось, ангел, полуобнаженный, с развевающимися длинными волосами. Ангел не взмахнул крыльями, он опустился вниз на воды Куры и сразу же скрылся из глаз, словно растворился в воздухе. Из окна высунулся мужчина, но тотчас отшатнулся и торопливо исчез, захлопнув окно.
Цаго чувствовала себя самой несчастной на свете. Действительно, два ее брата, Павлиа и Мамука, остались в разоренном Тбилиси при смерти. Муж в плену, и неизвестно, что с ним. Единственный сын тоже в Тбилиси, без присмотра, среди кровожадных беспощадных врагов. А саму ее везут в Тавриз, в гарем разорителя Грузии, виновника всех бед и несчастий грузинского народа.
С первой минуты плена Цаго стала думать о самоубийстве, но люди, приставленные к ней, были догадливы и зорки. К тому же они боялись гнева Джелал-эд-Дина, а это удесятеряло их бдительность. Единственное, что могла Цаго и в чем ей не могли помешать, — морить себя голодом. Она некоторое время не принимала еды, не пила, но мужества у ней не хватило, и постепенно она стала есть и пить.
В самой непроглядной тьме тоски и горя всегда отыщется огонек надежды. Может быть, Турман все-таки жив, надеялась Цаго. Может быть, Павлиа сумел спрятаться где-нибудь и теперь в безопасности, может быть, не погибнет и другой брат, златокузнец Мамука, может быть, найдутся добрые люди, христиане, которые приютят ее мальчика, и он уцелеет в этом пекле, в этом мире, превратившемся в ужасный хаос. И только в одном не брезжило никакой надежды, это одно касалось ее самой. Она понимала, почему ее с таким почетом и так бережно везут в Иран. Ее лелеют для того, чтобы сделать наложницей султана. Скоро будет конец пути, и Цаго введут в гарем, где уже томятся, как в тюрьме, десятки ее предшественниц, и даже хуже, чем в тюрьме, потому что в тюрьме не нужно делить ночного ложа с ненавистным человеком помимо своего желания и вопреки понятиям о чести. Пройдет несколько дней, и Цаго будет обесчещена, и нет никаких надежд, что этого не случится.
Мысль о возможных прикосновениях султана привела ее в брезгливое содрогание. Можно что угодно вытерпеть ради минутного свидания с мужем, или сыном, или своими братьями, но этого вытерпеть нельзя. Лучше лишить себя всякой надежды и самой погасить тот слабый и робкий огонек, который лукаво светит во тьме! «Я найду способ убить себя, если дело дойдет до объятий этого проклятого хорезмийца». Утвердившись в этой мысли, Цаго несколько успокоилась. Никто не знал, какие мысли теснятся в голове красивейшей женщины Грузии, которую, словно царицу, в сопровождении блестящей свиты и надежной охраны увозили все дальше и дальше на юг.
Выглядывая из паланкина, Цаго с грустью озирала скользящим взглядом остающиеся на севере горы и раскинувшиеся вокруг и впереди бескрайние плоские степи. Изредка встречались сады, изредка попадались реки.
Цаго думала о том, что, вероятно, и Турмана везли по этой же самой дороге и что все, что видит сейчас она, видел и он и думал о ней, о Цаго, как она сейчас думает о нем.
Цаго никогда не ездила дальше Ахалдабы и Тбилиси, Тори и Ахалцихе. Она не думала, что мир столь велик, что можно ехать и ехать и не видеть конца пути, а белому свету — края. Цаго не помнила, сколько раз загорались прохладные голубые звезды и сколько раз поднималось в небо раскаленное жестокое солнце. С каждым днем пути становилось все жарче и жарче. Стало трудно дышать, вместо живительного ветерка, который прилетает в Грузии с отдаленных гор, из пустыни веяло горячим воздухом, точно поблизости лежали раскаленные угли и от них-то и тянуло нестерпимым иссушающим жаром. Белые облака Грузии давно уж скрылись из глаз.
Пленники, следовавшие под охраной вместе с Цаго, чувствовали себя все хуже. Они стонали, падали на ходу, иногда раздавались причитания, вопли, плач.
Однажды остановились на привал у широкой быстрой реки. На берегу росли широколиственные деревья, была тень, прохлада, и пленники немного вздохнули. Не только пленникам, но и сопровождавшим хорезмийцам была приятна прохлада. Они провели в тени остаток дня и здесь же решили ночевать. Ничто не беспокоило караван в течение многих дней пути, и охрана расслабилась, чувство опасности притупилось или даже исчезло вовсе. Сложив оружие в кучу, воины с вечера завалились спать, надеясь к утру хорошенько выспаться.
Цаго тоже едва донесла голову до подушки. Во сне она слышала как будто бы родные грузинские голоса. Она радостно встрепенулась во сне и открыла глаза. Вокруг все спали. На разные голоса переливался храп часовых. Цаго лежала и чутко вслушивалась в темноту и тишину ночи. Ей чудились какие-то шорохи, шаги, едва различимый шепот.
Внезапно тишина оборвалась. Послышался неясный нарастающий грохот, факелы загорелись в темноте, замелькали, забесновались, и наконец все прояснилось в конский топот, в бряцание оружия, боевые крики грузин:
— Ваша, бей, руби! Ваша!
Хорезмийцы не успели опомниться ото сна, как все попадали под саблями ночных налетчиков. В один миг вся военная добыча, которую везли хорезмийцы, и все пленники достались ночному отряду грузин.
— Живые, спасайтесь, кто как может! — крикнул пленникам один из грузин, и голос его показался Цаго удивительно знакомым. Она высунулась из своих почетных носилок и в красных отблесках факела увидела воина на коне с поднятой кверху саблей. Тотчас она узнала Гочи Мухасдзе.
— Гочи, Гочи! — закричала она и тут же забилась в припадке рыданий. Все, что накопилось в душе за эти дни, прорвалось наружу. Мухасдзе поворотил коня, в два прыжка оказался около паланкина.
— Цаго, несчастная, как ты сюда попала? — Гочи перегнулся с коня и вытащил Цаго из носилок, посадил ее сзади себя на лошадиный круп. Цаго судорожно обвила руками сидящего впереди мужчину. — Куда тебя отвезти, где твой дом?
— Нет у меня больше ни дома, ни семьи. Куда все, туда с вами и я.
— Ладно, поговорим потом. — Гочи дернул коня, и он прыгнул в темноту из трепетного призрачного света догорающих факелов.
Воины Гочи погрузили отбитые сокровища на коней. Пленники, пожелавшие присоединиться к отряду, разобрали оружие, оставшееся после изрубленных хорезмийцев. Отряд сел на коней и двинулся в путь. Остальные пленники, не захотевшие браться за оружие, разбрелись кто куда. Каждый выбрал себе свою дорогу.
Отряд мчался галопом в кромешной ночи. Опасаясь наткнуться на хорезмийцев, грузины держались в стороне от больших дорог, мчались опушками леса по узким нехоженым тропинкам. Привычные кони сами выбирали, где им скакать, и скакали по бездорожью, по краю опасных пропастей.
— О мой сын! — всхлипнула Цаго, все крепче держась за своего спасителя.
Гочи, сосредоточенный на скачке, не ответил.
— Хоть бы остались живы Павлиа и Мамука.
— Бог даст, останутся живы, — ободрил Гочи свою спутницу, хотя понимал, что трудно теперь уцелеть в Тбилиси.
Цаго неудобно было сидеть на крупе лошади, она боялась упасть. Все крепче и крепче прижималась она всем телом, грудью и головой к широкой спине, к широким плечам всадника. Вскоре Гочи почувствовал теплоту женского тела, и горячее дыхание женщины начало жечь его плечо. Все эти дни он скитался по горам и степям, не смея думать о простом отдыхе, а не только о женских ласках, и теперь вдруг, согретое женщиной, его тело болезненно напряглось, дыхание перехватило, и он едва не потерял равновесие в седле. Чтобы отвлечься и забыться, Гочи что есть силы хлестнул коня. Конь, и без того скакавший во всю мочь, вытянулся в струну. Но чем быстрее мчался конь, тем страшнее было Цаго, тем сильнее она прижималась к Гочи и трепетала.
Мухасдзе чувствовал, что кровь приливает к голове и что он теряет самообладание. Он хотел отвести от себя обнимающие руки Цаго, но тем самым он выдал бы свое пусть невольное, но все-таки постыдное волнение. В это время лошадь оступилась, всадников дернуло вниз и руки женщины соскользнули с плеч. В испуге Цаго снова схватилась за Гочи и услышала под рукой тяжелое, частое, лихорадочное биение большого сильного сердца. Цаго сразу поняла все и резко отдернула руки, едва не упав с лошади. Гочи сделалось стыдно, точно его ошпарили кипятком. Хорошо, что ночная темнота скрывала густую горящую красноту, но зато он мгновенно остыл от волнения, отрезвел и смущенно забормотал:
— Ничего. Держись за меня крепче, а то упадешь. — И сам, повернувшись, взял ее руки и положил на плечи. Женщина снова доверилась воину. Вдруг Гочи почувствовал, что его плечо намокло от слез. — Не плачь, успокойся. Все будут живы и целы. — Но и самого его душили слезы за разрушенное счастье многих людей, за разоренную родную землю.
Отряд Мухасдзе торопился соединиться с каким-нибудь другим грузинским отрядом, тоже ушедшим в леса. Большие дороги и селения объезжались стороной, по горам, по ущельям, по тропинкам.
Гочи вывез Цаго на дорогу, ведущую в Ахалдабу, и попрощался с ней. Цаго осталась одна на пустынном проселке, среди пустой и бесплодной земли. В полях не видно было скота, если попадалась деревня, то и в ней дома стояли неогороженные, трубы не дымились. Вот и Ахалдаба. Цаго остановилась перед домом Ваче. У ворот она увидела девочку, которая стояла, прислонившись к столбу, и плакала.
Девочка испугалась незнакомой женщины и хотела убежать, а потом остановилась, настороженно уставилась на подходившую все ближе незнакомку. Зато Цаго сразу узнала, что это ребенок Ваче. Девочка медленно отступала назад, потом повернулась и пошла, то и дело оборачиваясь, идет ли за ней женщина.
Цаго вошла во двор. Она тоже медленно шла за девочкой. Поднимаясь по лестнице, Цаго едва не разрыдалась. Сколько раз в детстве она беззаботно и легко взбегала по этим ступенькам! Никогда она не слышала в себе такого волнения, никогда у нее не замирало сердце так, как сейчас.
Девочка привела ее в конце концов к постели в темной комнате. На кровати лежала в жару и в бреду мать Ваче. Худая, как скелет, седая женщина водила вокруг бессмысленными глазами и то стонала, то бормотала неразборчивые слова, то вдруг начинала петь.
— О, горе родившей тебя, сын мой, — причитала больная, — будь проклят тот, кто отемнил твой ясный взор…
Причитания звучали жутко, сердце Цаго сжалось от предчувствия какой-то непоправимой беды.
— Пусть земля сгорит и разверзнется под тем, кто отнял свет солнца у моего мальчика… — Больная забилась в истерике, начала ломать свои руки и кусать пальцы. Она металась так, что невозможно было ее успокоить. Но постепенно припадок слабел, несчастная затихла и в изнеможении откинулась на подушку. Она собрала пальцы в щепоть, желая перекрестить кого-то, рука ее приподнялась, тело ее дернулось, и она затихла навек.
Девочка, почувствовав, что произошло что-то страшное, отбежала от постели, забилась в угол и заплакала еще горше. Цаго схватила девочку за руку и выбежала на двор, на солнце.
Теперь она бежала к своему дому, вокруг которого тоже не было ни души. Взбежала по лестнице, толкнула дверь и бессильно опустилась на пороге. На кровати сидела мать Цаго. Запрокинув кувшин, она, не отрываясь, пила воду. Услышав стук двери, старуха оторвалась от кувшина и тут же уронила его на пол.
— Цаго, дочка! Неужели ты жива?
— Жива, жива, мама, это я, Цаго.
— Нет, нет, не прикасайся ко мне, не подходи, уйди, я больна, ты можешь заразиться, — сама первая отстранилась она от дочери. Но дочь не слушалась, она все крепче обнимала старую больную мать, все горячей ласкала ее. Обе женщины плакали, и неизвестно, чего больше — горя или радости — было в их слезах.
— Зачем ты дотронулась до меня, дочка, — говорила мать сквозь слезы, — ты ведь теперь заболеешь, как и я.
— Нет, ничего не будет. А ты давно больна?
— Две недели, как враги разорили наше село. Что поправилось, взяли с собой, остальное раскидали, сожгли. Во всем селе не осталось ни одного мужчины, а что могли сделать мы, беспомощные женщины? Сначала мы голодали. Но это все не беда. Голод мы как-нибудь пережили бы, если бы не начался этот мор. Каждый день уносит двух-трех человек, хоронить некому, деревня задыхается от зловония. Мать Ваче, твоего друга, тоже при смерти. До вчерашнего дня я ухаживала за ней, а сегодня свалилась и сама. Теперь не знаю, что с ней, может быть, она уже умерла.
— Да, умерла. Я только сейчас оттуда. Она умерла на моих глазах.
— Господи, утешь ее душу. И то сказать, она сама мечтала о смерти. Жизнь для нее сделалась мученьем с тех пор, как ослепили нашего Ваче.
— Ослепили Ваче?! Когда, за что?! Кто осмелился ослепить лучшего живописца Грузии?!
— Проклятый Джелал-эд-Дин. Он сам, своими руками выколол ясные очи нашего Ваче. Бедный Ваче. Нет на земле человека несчастнее его.
— А за что?
— Ваче нарисовал во дворце какую-то очень красивую девушку; Султан, увидев красавицу, велел найти живописца, и Ваче доставили к султану. Тогда султан приказал нашему Ваче привести девушку, изображенную на стене. А где ее взять? Не мог же Ваче оживить свою картину и велеть, чтоб нарисованная красавица сошла со стены прямо в объятия проклятого султана. Ваче не исполнил приказания, и разгневанный султан выколол ему глаза.
Цаго все поняла. Картина Ваче снова встала перед ней. Да ведь это же меня, меня велел привести султан! Ради меня, ради моей чести Ваче пожертвовал самым дорогим, что у него было, — глазами художника.
— О, Ваче, Ваче! — Цаго задохнулась в рыданиях и упала на жесткую постель.
Завоевывая Адарбадаган и Грузию, Джелал-эд-Дин не спускал глаз с Ирана. Во-первых, там, далеко на юге, со дня на день могли появиться монголы, а он не мог выйти им навстречу, пока не окрепнет здесь, на севере, обогатившись за счет разорения Грузии, и не соберет дополнительные войска.
Но еще прежде монголов султан опасался лицемерных правителей Ирана. Султан правильно предполагал, что чем дальше он уходит на север, тем свободнее, развязнее могут себя чувствовать подвластные ему правители Ирана, тем возможнее ожидать от них предательства и даже восстания и удара в спину. Приближение монголов только подбадривало иранцев.
Таким образом, успехи Джелал-эд-Дина на севере должны опираться на спокойствие южных его земель. Маленькое волнение в Иране, слухи о заговорах и восстаниях Джелал-эд-Дин ощущал, как саблю, занесенную сзади, со спины во время горячего боя. Прослышав о беспорядках, он тотчас бросал на юг часть своих войск, чтобы затоптать очаг, не дав ему разгореться как следует.
Джелал-эд-Дин был занят разорением Тбилиси, когда из Ирана сообщили, что к Керману подступают монголы и что Эджиб Борак, оставленный правителем Кермана, вступил в тайные переговоры с монголами, то есть хочет продать султана, поднять восстание и остаться безнаказанным, спрятавшись за татарской саблей.
Султан немедленно выслал к Керману пять тысяч воинов под командованием Киас-эд-Дина. Задача состояла в том, чтобы покарать Эджиба Борака еще до того, как он поднимет восстание и призовет на помощь татар. Султан выделил брату для этого карательного похода лучших воинов, но все же сердце его было неспокойно. Очень ответственный был момент. Измена Кермана и появление там монгольских войск сводили на нет все успехи Джелал-эд-Дина здесь, на севере, разрушали все его планы на будущее и в конце концов грозили ослаблением султанского могущества и гибелью, ибо среди правителей Ирана у Эджиба Борака нашлись бы сторонники.
В то же время Грузия была разорена, но не покорена окончательно. Население ушло, укрылось за Лихский хребет. Как доносили султану лазутчики, там собирается новое войско, и Грузия намерена всерьез воевать с хорезмийцами. Грузины будто бы вступили в тайные переговоры с правителями Арзрума, Хлата и Иконии. Они всячески подстрекают этих правителей к войне против Джелал-эд-Дина. Он хотя и мусульманин и притворяется защитником и Арзрума, и Хлата, и Иконии, и других мусульманских государств, но все же всего-навсего пришелец, и его место по ту сторону Каспийского моря, в Ургенче и Самарканде.
Все это всерьез беспокоило султана. Если грузины окрепнут, если им удастся склонить на свою сторону мусульманских своих соседей, если восстание Эджиба Борака останется безнаказанным, то Джелал-эд-Дин окажется между двух огней. Не говоря уже о том, что главная его задача — спокойно подготовиться к решительной схватке с Чингисханом. Уж и сейчас ему приходится разрываться на две части. Нужно думать о восстании в Иране, нужно до конца добить Грузию, чтобы вполне обеспечить безопасность тыла. Только полное уничтожение Грузии развязало бы руки султану для борьбы с Чингисханом.
Киас-эд-Дин еще не дошел до Кермана, как султан устремился за ним со своим войском. Визирь был оставлен распоряжаться Грузией. Ему был дан наказ не давать грузинам ни одного дня передышки, постоянно совершать набеги в глубь грузинских земель, особенно же следить за соседними с Грузией мусульманскими государствами: не началось бы тайных встреч, секретных переговоров, предательских отношений у этих государств с полупокоренным Грузинским царством.
Шереф-эль-Молку мало показалось пройтись еще один раз по всем селениям Грузии, основательно потрепанным к тому же сначала Киас-эд-Дином, а потом и самим султаном. Несколько раз принимался визирь за сбор добычи, а во многих городах расположил постоянные войска.
В горы он проникнуть не мог, хотя и намеревался, ибо там, в горах, пряталось основное население Грузии. Зато доступные долины были подметены чисто, и о них можно было больше не думать. Визирь искал, где бы еще поживиться, пока Джелал-эд-Дин далеко и пока в руках находятся послушные, сильные войска.
В это время Шереф-эль-Молку попало в руки перехваченное тайное послание арзрумского султана к царице Грузии. В двух словах послание сводилось к тому, что Тогрилшах предлагал царице объединиться и совместно выступить против Джелал-эд-Дина, когда наступит удобный час.
Шереф-эль-Молку только этого и было нужно. Он и так давно уж подозревал в измене султана Арзрума, самого, впрочем, слабого из всех вассалов грузинской царицы. Теперь же, когда в руках был документ, непререкаемо доказывающий измену, руки Шереф-эль-Молка оказались развязанными, и он понял, что добыча сама плывет к нему. Без промедления он двинулся в поход, подступил к Арзруму и без особых усилий ворвался в город.
Хороших войск не было ни у самого Тогрилшаха, ни у его соседей, которые могли бы оказать помощь. Кроме того, он не был готов к нападению хорезмийцев, не ждал этого нападения, и судьба Арзрума решилась в один час.
Хлатский мелик Эль-Ашраф был в это время в Сирии. Как обыкновенно, он прожигал время в охотах и пирах, а Хлатом, как обыкновенно, правила деятельная и умная царица Тамта. Ей помогал верный Эджиб Гисам-эд-Дин. К моменту покорения Арзрума визирем Джелал-эд-Дина хлатцы вступили с Грузией в тайный союз против хорезмийцев и постепенно в большом секрете готовили войска, чтобы можно было выступить в любой удобный момент.
Узнав о разорении незадачливого соседа и точно зная, что Джелал-эд-Дин с основным хорезмийским войском далеко в Иране, царица Тамта отдала распоряжение Гисам-эд-Дину перехватить султанского визиря, разбить его и отобрать добычу, награбленную в Арзруме.
Решительный и отважный Гисам-эд-Дин, исполняя волю царицы, выступил с небольшим, но крепким войском и устроил засаду на дороге, по которой неизбежно должны были пройти войска Шереф-эль-Молка, возвращающегося из успешного карательного похода.
Шереф-эль-Молк за своей спиной ощущал крылья. Победа оказалась легкой, а добыча весомой. Казна пополнилась золотом, драгоценностями, гарем — молодыми женщинами-арзрумками, а сердце визиря преисполнилось самодовольством и спесью. Он и подумать не мог, что кто-нибудь осмелится поднять на него меч, на него, столь решительно и быстро сокрушившего город Арзрум.
Хлатцы напали неожиданно в том месте, где дорога между двумя холмами образовала нечто вроде небольшого ущелья. Хорезмийцы настолько не ожидали нападения, что не пытались сопротивляться. Они бросили все, что везли с собой, то есть все, что награбили и что было своего, и, кое-как выбравшись из западни, доверились быстроте своих коней.
Шереф-эль-Молк долго не мог прийти в себя. Он не мог допустить, что одни лишь хлатцы дерзнули напасть на победоносных хорезмийцев, и думал, что это были объединенные силы Хлата, Иконии, Шама и чуть ли не самого Египта. Только в этом случае его поражение и бегство могли быть хоть как-нибудь оправданы в глазах Джелал-эд-Дина, да и в его собственных глазах. Он послал султану гонца с тревожным, если не паническим донесением. Небольшую стычку с хлатцами он расписал как грандиозное сражение с большими полчищами.
Между тем грузины тотчас узнали о поражении и бегстве своего притеснителя. Князья, укрепившиеся в горных крепостях, осмелели и начали делать вылазки, нападая на небольшие отряды и гарнизоны хорезмийцев. Варам Гагели, например, осмелел настолько, что совершил вылазку до самой Гандзы и освободил от захватчиков свои владения.
Эти вылазки напугали визиря еще больше. Шереф-эль-Молк слал гонцов одного за другим, он умолял султана скорее возвратиться в Грузию и грозился тем, что если султан промедлит, то все мелкие восстания сольются в одно большое, и господству хорезмийцев придет конец.
Взбудораженный столь тревожными донесениями, Джелал-эд-Дин переметнулся с юга опять в Тбилиси. Гнев его по отношению к хлатцам граничил с исступлением. Он и раньше был зол на царицу Тамту, еще со времен ее визита к нему и всей этой истории с Шалвой Ахалцихели. Но тогда он проявил снисходительность к женщине, и без того наказанной смертью любимого человека (чего-нибудь стоил султанский кровавый подарок, завернутый в шелковую шаль), теперь же появился повод отплатить как следует за оба коварства сразу.
Даже слабых противников Джелал-эд-Дин предпочитал сначала ввести в заблуждение, успокоить, усыпить. Все-таки бой есть бой, и есть разница, сколько воинов погибнет в бою — сто или тысяча. Воины нужны были султану для борьбы с Чингисханом, а не для игры в войну с какими-то ничтожными хлатцами.
Поэтому султан сначала подступил к Анисской и Карсской крепостям. С ходу взять их не удалось. Требовались метательные и стенобитные машины. Крепости оборонялись настолько упорно, что все вокруг, в том числе и в Хлате, узнали о продолжающейся осаде этих крепостей. Когда слухи достаточно укоренились, Джелал-эд Дин мгновенно снял осаду и рывком бросился на Хлат. Он думал, что хлатцы, со стороны наблюдавшие осадные бои под Карсом и Аниси, не успеют даже закрыть ворот, а не то что собрать войска, и поэтому овладеть Хлатом будет очень легко.
Но хлатцы каким-то образом узнали о намерении султана за четыре дня до того, как оно стало явным. Хлатцы успели приготовить войска и собраться с духом. Поэтому, когда прямо с марша Джелал-эд-Дин двинулся на штурм Хлата, город встретил его мужественной обороной и отбил штурм.
Султан рассвирепел еще больше. С того дня, как он вступил в Адарбадаган, ему светила счастливая звезда, его тайные замыслы всегда оставались тайными, его походы заканчивались сравнительно легкими победами. И вот, пожалуй, первый орех, который не поддается зубам сразу же, с первого нажима. Все это потому, что кто-то из приближенных предал его и заранее сообщил хлатцам о готовящемся нападении на город. Но кто? О замыслах султана знало три человека: Шереф-эль-Молк, Орхан и Карамелик. Что касается Карамелика, то он вот уже несколько дней болен какой-то заразной болезнью. К нему боятся подходить даже врачи. Орхан в эти дни постоянно был при султане, на его глазах и не встречался ни с кем посторонним, кто мог бы сыграть роль лазутчика и отвезти в Хлат важные вести. Оставался Шереф-эль-Молк. Султан не допускал до себя подозрений по отношению к визирю, однако у визирей всегда бывают враги. Орхан первым намекнул султану на то, что у визиря могут быть тайные отношения с Хлатом. Но султан посмотрел на Орхана так пронзительно и грозно, что наветчик тотчас прикусил язык.
Безродный Шереф-эль-Молк был, выражаясь деловым языком, начальником тайной султанской охраны. Говоря более возвышенно, а в данном случае и более верно по существу, он был ангелом-хранителем султана, не раз спасавшим своего повелителя от кинжала подосланного убийцы или от тайного яда. Преданность его была свыше всякой меры.
Султан знал об этой преданности и ценил ее. Глаза и уши султана, Шереф-эль-Молк следил за каждым шагом приближенных и знал, казалось, не только тайные мысли, но сокровенные движения сердца. К тому же во время великих сомнений султана именно Шереф-эль-Молк умел подать самый разумный совет, который все сразу ставил на свои места и часто оказывался спасительным. Джелал-эд-Дин подозревал, что друзья Шереф-эль-Молка из самых высокородных вельмож завидуют положению визиря, его безграничной власти, его славе. Он подозревал также, что они завидуют и самому султану. Он подозревал, что они плетут тайные нити заговоров, мучительно отыскивают пути для свержения султана, дабы самим занять его место. При таких обстоятельствах человек, возвышенный самим султаном и за это преданный до конца, был очень нужен. Имея рядом Шереф-эль-Молка, султан спокойно спал в своем шатре. В конце концов в назидание остальным вельможам Джелал-эд-Дин сделал Шереф-эль-Молка своим визирем. Тайное доверие сделало Шереф-эль-Молка выскочкой в глазах других царедворцев, породило враждебность против него и даже откровенных врагов. Но визирь был умен, проницателен, хитер, и враги ничего не могли с ним поделать.
Каждый день он умел доказать султану свою верность, каждый день он умел посеять в сердце султана недоверие и подозрительность к остальным царедворцам. Враги боялись вступать в открытую борьбу с визирем и ждали, когда он нечаянно поскользнется — это было бы в первый и последний раз. Они только и ждали удобного случая, чтобы уничтожить визиря, и надеялись, что такой случай неизбежно придет.
У Орхана, влиятельного эмира султана, с самого начала не лежало сердце к Шереф-эль-Молку, и он все время приглядывался к нему неусыпным, недобрым глазом. За безграничной преданностью нового визиря Орхану чудилась алчность, честолюбие и холодный расчет. Орхан по простоте душевной то и дело говорил султану о своих подозрениях. Визирь же со своей дьявольской хитростью постоянно похваливал Орхана. Но он и похвалить умел так, что лучше бы обругал.
Вот и теперь, когда Орхан намекнул на возможность измены со стороны визиря, Джелал-эд-Дин нахмурился, Орхан прикусил язык и замолк. Но сомнения одолели султана: кто-нибудь один из троих, несомненно, изменник или Орхан, или Карамелик, или Шереф-эль-Молк.
Ко всем троим султан приставил по тайному соглядатаю и наушнику.
Торели, корпевший по заданию Несеви над историей Грузии, узнал о полной победе Джелал-эд-Дина и о позорном разгроме родной страны. Он надеялся, что даже после Гарнисского сражения Грузия сумеет оправиться, собрать свои силы, укрепиться духом и отразить врага. Без этой надежды он не мог бы так благополучно существовать в плену да еще писать историю.
Свою работу он считал почетной и полезной не для одного только Несеви, но и для своего народа. Хозяин всегда одобрял и поддерживал поэта, надежды теплились, и, значит, жить было можно.
И вот Торели узнал, что прежней Грузии больше нет. Могущество сломлено, войско разбито и рассеяно, Тбилиси сожжен, земля разорена. Работа сразу опостылела ему и потеряла смысл. Он перестал разговаривать с соседями по канцелярии, глаза его наполнились грустью, немой тоской, и он избегал поднимать их, разговаривая с людьми. Ушел сон, появилось безразличие к пище.
Несеви доложили, что с грузинским поэтом не все благополучно и что если так будет продолжаться, то он скоро умрет. Несеви приказал накрыть стол и пригласил Торели к себе.
— Я понимаю твою печаль, — начал говорить Несеви, — в свое время точно так же опечалило меня несчастье моей собственной родины, великого Хорезма. Я удивился бы больше, если бы увидел тебя веселым и беспечным после всего, что произошло. Мужчина, а тем более поэт, должен печалиться о судьбе своей родины. Печаль, тоска по родной земле почетны для мужчины. Они украшают его, как и любая доблесть. Но они не должны переходить в отчаяние. Все, что сверх меры, не приносит пользы ни человеку, ни его делу на этой земле.
— Но верно ли все, что говорят? — с затаенной надеждой спросил Торели.
— А что тебе говорят?
— Что от Грузии не осталось ничего, что султан разорил все, сжег города и села, стариков и детей убил, мужчин угнал в плен, чтобы продать в рабство, а женщин и дев отдал на поругание.
— В этом много правды, ибо у войны свои законы. Ты сам воин и должен знать, что там, где идет победоносная война, трудно соблюдать справедливость по отношению к каждому человеку. Но многое преувеличено. Наш султан не кровожадный Чингис, чтобы убивать стариков и детей.
— Дома у меня остались жена и ребенок… Неужели они не успели убежать и спастись?
— Утешься и не плачь. Именно за бессмысленную жестокость наш султан ненавидит Чингиса. Так может ли он сам поступать так же, как поступает его ненавистный враг, может ли он сам разрешить убийство беззащитных стариков и детей?
Несеви успокаивал несчастного поэта, но сам-то знал, какая кровавая волна прокатилась через Грузию и что воины Джелал-эд-Дина ни в чем не уступают воинам Чингисхана.
— Если бы все было так, как говорите вы, если бы султан проявил снисходительность к побежденным и великодушие в соответствии его благородству! В книге вашего пророка, в священном Коране, написано, чтобы каждый был покровителем беспомощных стариков и детей. Султан — блюститель законов Магомета, дай бог, чтобы он следовал им и на грузинской земле.
— Так оно и есть. Но большая война — большие и жертвы. Если бы грузины своевременно проявили благоразумие и не оттолкнули бы руки, протянутой к ним с дружбой и желанием породниться, если бы грузинская царица приняла предложение Джелал-эд-Дина и вышла за него замуж, не было бы ни крови, ни огня, ни слез. Мир и спокойствие царили бы на грузинской земле.
— Я тогда еще говорил, что этому не бывать.
— Ну вот. А теперь грузины пожинают плоды своего зазнайства и своей недальновидности. Породниться отказались, на это духу хватило, а воевать слабы. И как быстро сдались. Мы думали, что вы сильнее. Скажу по секрету, султан не ожидал такой быстрой и легкой победы. Все у вас оказалось показным, и военная мощь тоже. Я ничего не говорю, судьба вашего царства и нашего Хорезма похожи. Как и Хорезм, ваша Грузия оказалась великаном на глиняных ногах. Один хороший удар, и великан рухнул, рассыпавшись на куски.
— Грузия действительно богатая и сильная страна. Но страна сильна не только своим богатством, полководцами и умением войска, народ могуч тогда, когда у него сильный и умный предводитель. У грузин достало бы сил противостоять хорезмийцам и даже победить их, если бы у нас был теперь мудрый и обладающий твердой волей царь. Всего лишь несколько лет назад мы одолели в бою монголов. Это были не главные силы Чингисхана, но все же это были отряды, состоявшие из отборных воинов. В жестокой сече мы разбили их и отогнали от своих границ. Но тогда у нас был отважный царь. Грузинский народ верил в его отвагу, в его ум и все свои силы объединил вокруг него. Воля и сила царя становились волей и силой народа, а сила народа оборачивалась силой царя. Все были за царя, а царь был за всех. Грузины были единодушны, потому что было вокруг кого сплачивать и объединять свои усилия.
Теперь же, когда народом предводительствует слабая женщина, все идет по-другому. Она не решается или не умеет по-настоящему наказать виновных и по-настоящему ободрить достойных, вовремя одернуть зарвавшихся князей. Ее слабость оборачивается слабостью царской власти. Вместо того чтобы спасти всю Грузию, а тем самым и свои имения, наши князья заботятся каждый о своем поместье в отдельности. А это облегчает задачу врага. Поистине, если бог решил наказать какой-нибудь народ, он сначала посылает ему слабовольного венценосца.
— Да, но эта внутренняя слабость неощутима до поры до времени. Кажется, что страна процветает. Хорошая, беззаботная жизнь расслабляет народ изнутри, лишает его сопротивляемости невзгодам. Внутренняя слабость народа и страны проявляется во время войны при столкновении с сильным врагом.
Да слабым, не мудрым царем овладевает беспечность. Начинаются пиры, забавы, упивание роскошью. Вельможи подражают царю и тоже забывают о своем долге перед народом, перед страной. Примеру царя и вельмож следуют все другие великие и малые князья, дворяне. Река, замутившись у горного своего истока, делается мутной на всем течении до самых низин. Так случилось у нас в Хорезме, так, наверное, было у вас, в Грузии, перед тем как прийти нам.
— Вы изволите говорить чистую правду, мой господин Мохаммед. Видя беззаботность царя, подданные тоже перестают печься о родной земле. Почувствовав, что узда власти, узда правления ослабла, царедворцы начинают тянуть каждый в свою сторону, единовластие нарушается. Так было и у нас. Считалось, что царица безраздельно правит грузинским народом, на самом деле им по-настоящему не правил никто.
— Пока беспечен один царь, можно поправить дело. Но когда болезнь распространяется на все царство, царство гибнет. Наш хорезмшах Мухаммед, отец доблестного Джелал-эд-Дина, умер в самом начале вторжения монголов. Но это ничему не помогло. Червь беспечности и самодовольства уже подточил подножие трона и, как потом оказалось, подточил само основание государства.
Неужели поколение, переставшее заботиться о крепости государства и об его благополучии, не сознает вины перед поколениями грядущими, не чувствует ответственности за будущее своего народа и своей страны? Неужели они не предвидят всей горечи плодов своей беспечности и безответственности, неужели они не понимают, что потом пожинающие плоды проклянут их и никогда не простят?
— Несчастье мое не в том, что я нахожусь в плену, а в том, что принадлежу к поколению людей, о которых вы изволите говорить. Стократ я несчастнее, сознавая весь долг перед будущим. Сам я делал все, чтобы меня и всех нас не проклинали потомки. Но вокруг меня творилось иное. А что я мог сделать? Когда большинство тянет воз назад, невозможно нескольким человекам тянуть его по верному пути вперед и в гору.
— Так, Торели. Я и сам из такого же поколения несчастных людей, и у меня опускаются руки от бесплодных усилий повернуть или хотя бы сдержать на мгновение колесо судьбы.
Джелал-эд-Дин застоялся под Хлатом. В сознании хлатцев был недавний пример Тбилиси. Они точно знали, что их ждет, если крепость будет сдана. Поэтому они вынуждены были защищаться самоотверженно, героически, решив или погибнуть, как один, или отстоять город.
Султан не ожидал, что осада затянется. Он ожесточенно бросался на стены города, но всякий раз откатывался назад.
Джелал-эд-Дин держал здесь свои отборные войска, а гарнизон покоренного Тбилиси был весьма незначителен. И за спиной султана начались всякие козни. К грузинам, сидящим за Лихским хребтом, пожаловали представители живших в Грузии магометан, тех самых, что предали Грузию в решительную минуту. Теперь, ожесточенные несправедливостью султана и пренебрежительным, если не жестоким обращением хорезмийцев, они пришли, чтобы раскаяться в своей измене. Они уверяли, что ждут только случая доказать грузинам свою прежнюю верность.
Раскаявшиеся уверили грузинское командование, что гарнизон Тбилиси ничтожен, хорезмийцы беспечны, султан далеко и привязан к Хлату, так что если неожиданно напасть, то можно без труда вернуть Тбилиси, перебив весь его гарнизон.
Оказывается, это тбилисцы-магометане устроили побег бывшего мужа царицы Русудан Могас-эд-Дина, которого султан заключил в тюрьму. Отец грузинских наследников тоже перебрался через Лихский хребет и тоже начал уговаривать грузин отвоевать столицу. Он поклялся на иконе в искренности намерений и своих, и тех мусульман, которые его освободили.
Грузины выступили под командованием Гочи Мухасдзе. Незаметно они подошли вплотную к Тбилиси и неожиданно атаковали его. Визирь Шереф-эль-Молк, наместник султана в грузинской столице, был в это время в Гандзе. Хорезмийцы без твердого командования сопротивлялись недолго, Тбилиси был взят.
Мусульмане сами начали хватать тех зачинщиков, которые подняли мятеж и тем самым отдали город Джелал-эд-Дину. Напуганные неожиданным поворотом событий, провинившиеся доносили друг на друга, и вскоре все главные предатели предстали перед грузинским командованием.
Гочи Мухасдзе приказал соорудить виселицы на главной городской площади и перевешал всех, вина которых не вызывала сомнений. Дома казненных сровняли с землей.
Весть о событиях в Тбилиси достигла сначала Гандзы. Шереф-эль-Молк испугался, как бы грузины не захотели отомстить ему за все, что он натворил в Тбилиси, и не напали на Гандзу. Не медля ни минуты, он отправил гонца к султану.
А в Хлат между тем пришла зима. Похолодало, и даже выпал снег. Зимовать у стен Хлата было бессмысленно. Вести из Грузии шли одна хуже другой. Джелал-эд-Дин снял осаду и пошел в Тбилиси, чтобы возвратить город и провести в нем зимние месяцы.
Грузины не решились выйти навстречу Джелал-эд-Дину и встретиться с ним в открытом бою. Не решились они и отстаивать Тбилиси как крепость. Проще всего было бы уйти восвояси — опять за Лихский хребет. Но не хотелось, чтобы хорезмийцы оставались в Тбилиси на зиму и рыскали бы по всей грузинской земле, ища пропитание и поживу. Поэтому грузины решили оставить Тбилиси, но вместе с тем они приняли еще одно, более тягостное решение — сжечь город дотла, уничтожить его так, чтобы на этом месте стоять войскам было еще более неудобно, нежели в чистом поле.
Это было жестом отчаяния. Защитить Грузию не удалось, отстоять столицу оказалось выше возможностей. Второй раз приходится уходить из родного Тбилиси. Если так, то пусть не достанется столица и врагу. Решение не ограничивалось одним Тбилиси. Грузины надумали отныне своими руками уничтожать те города и деревни, которыми может воспользоваться враг и которыми он уже пользовался до сих пор. Жечь дома, одежду, провиант, чтобы враг оказался в пустыне, чтобы ему самому захотелось уйти из полностью разоренной, всеми брошенной, никчемной земли, чтобы враг не пустил здесь корней и не укоренился надолго.
Таково было решение царицы и дарбази. Начинать приходилось с главного города — с Тбилиси. И поручили это дело лучшему зодчему, вдохновенному строителю Гочи Мухасдзе.
Оказалось, что после пожаров, зажженных хорезмийцами, многое все-таки уцелело. Если бы пришлось восстанавливать город, то восстановить его было бы не так уж трудно. Главные, самые красивые здания только частично повреждены. Ни огонь, ни разрушения не коснулись нового дворца Русудан. По-прежнему он возвышался над городом, на Метехской скале, над течением бурной Куры, по-прежнему можно было любоваться им с любого конца Тбилиси.
Все грузины, которым поручили уничтожить палаты Русудан, были несчастны. Но самая тяжелая доля выпала на руководителя этих грузин, потому что он должен был уничтожить то, что сам же создал, что своими руками, своим искусством воздвиг, как думалось, на века.
И не только один дворец. Первый зодчий Грузинского царства Гочи Мухасдзе принимал участие в строительстве многих лучших зданий столицы. Он был влюблен в свой город как художник и как грузин. Но теперь он был лишь воин, который должен выполнить приказ командования. Он легче бы сам умер, сражаясь за этот город, но приходится уходить, оставляя за собой только пепел.
Ему не везло в любви. Когда было нужно, он не позаботился о том, чтобы обзавестись семьей. Вся его жизнь, все его силы были отданы искусству, то есть строительству и украшению столицы. Он создавал славу Грузии и надеялся, что эта слава переживет его самого и все его поколение и что многие-многие поколения будут гордиться творениями зодчего, жившего при царице Русудан.
Он был талантлив. Стремления его были велики. Он много трудился, и вот все это принесло плоды. Талант, стремление и труд перевоплотились в прекрасные здания, изящные, благородные, радующие глаз и душу. Все его замыслы и мечты перевоплотились в камень, чтобы так и остаться на долгие века.
Можно было думать и про века, ибо слава о красоте Тбилиси распространилась по всей земле, а слава красоты самая прочная слава в мире. И вот теперь все это должно сгореть в огне, и зодчий сам поднесет огонь.
Получив распоряжение сжечь Тбилиси, Гочи не поверил своим ушам. Но приказ призывал к действию, нужно было собрать подчиненных, военачальников, познакомить их с приказом и, в свою очередь, потребовать его исполнения.
Военачальники сначала молчали, как будто лишились дара речи. Но потом те, в ком помоложе и погорячее кровь, резко воспротивились: «Как, оставить Тбилиси без боя и самим сжечь? Это тоже для нас равносильно смерти. Так разве не лучше умереть под стенами Тбилиси, встретившись с врагом в открытом и мужественном бою. Да пусть все мы погибнем, но погибнем с честью!»
Мухасдзе нахмурился и сказал, что существуют законы военного времени. Всякий, кто не подчинится приказу, будет приговорен к смерти, и он, Гочи Мухасдзе, лично будет исполнять приговор.
Мухасдзе каждого подвел к своему столу и каждому отвел участок города. Затем все разошлись, чтобы подготовить все, что нужно для такого пожара.
Военачальники вышли от командующего полуживые от обиды и горя. Сам Гочи Мухасдзе, напротив, держался необыкновенно стойко. Взяв небольшой отряд, он поехал по городу, чтобы объехать все его кварталы и ускорить вывод населения. Не сходя с коня, он отдавал распоряжения, люди начинали шевелиться быстрее, одиночки и небольшие семьи объединялись, словно ручьи сливались в потоки, и вот река беженцев двинулась из Тбилиси, с шумом, с причитаниями, с плачем женщин и детей.
Добровольные изгнанники тащили за собой разный домашний скарб, чудом уцелевший от разграбления, — остатки ковров, медную посуду, всякую утварь.
Перед входом на мост через Куру черный поток беженцев замедлил движение. С другого конца моста показались всадники, и впереди всех Гочи Мухасдзе на высоком белом коне. Волна беженцев напирала сзади, разлилась по берегу черным пятном, начала заливать и мост. Всадники спешились, чтобы упорядочить движение по мосту.
Беженцы узнали Мухасдзе, они знали также, что приказ об эвакуации отдал он, но не желали думать о том, что и ему приказали свыше и что он лишь воин, исполняющий решение царицы и дарбази. Женщина в черном протягивала руки в чистое синее небо, призывая на голову Гочи проклятия и кару.
Горячая обида, боль, слезы подступили к горлу Мухасдзе. Он поворотил коня, чтобы уехать и не слышать проклятий, но возбужденные крики летели ему вслед и достигали его уха. Женщина проклинала всех без разбора военачальников и воинов за то, что те забыли о долге, о служении царице и родине и заботились лишь о своем спасении, за то, что без боя оставляют город, когда еще есть силы владеть оружием и сидеть на коне.
Гочи пришпорил коня, думая, что крики и стенания изгнанников все еще долетают до него. На самом деле, голоса звучали в ушах, в самом Гочи, и от этого нельзя было никуда ускакать.
В узкой улице навстречу командующему попалась новая толпа тбилисцев. Передние, поддерживая под руки, толкали впереди себя кого-то упиравшегося и палкой стучащего о дорогу. Слепец сопротивлялся, вырывался из рук и умолял:
— Ради бога оставьте меня, я никуда не хочу. Я хочу остаться. Зачем меня спасать? Слепого никто не тронет. Со мной ничего нельзя сделать больше того, что уже сделано. Оставьте, пустите меня!
Голос слепца показался знакомым Гочи, он пригляделся и с ужасом узнал в слепце, заросшем бородой, своего друга Ваче.
— Ваче, Ваче, что с тобой? — закричал Мухасдзе, поворачивая коня.
— Кто ты такой? — спросил слепец в то время, как Гочи уже обнимал своего несчастного друга. Слепец ощупывал пальцами обнявшего его мужчину и все никак не мог узнать — кто.
— Да Гочи я, Гочи Мухасдзе.
— Гочи… Брат. — И оба мужчины зарыдали. — Видишь, какой я стал, говорил Ваче, — не видеть мне больше белого света, не видеть никакой земной красоты, не видеть милых сердцу грузинских долин и гор, не видеть красавца Тбилиси, не видеть своих картин.
Гочи вытер слезы. Он поглядел на пустые глазницы Ваче, на вереницы беженцев, на город, обреченный сожжению, и проговорил:
— Может, и лучше, Ваче, что ты ничего не видишь. Если бы у тебя вновь появились глаза, ты не увидел бы вокруг себя ничего, кроме поругания и унижения грузин, кроме слез и горя.
— Гочи, — неожиданно улыбнулся Ваче, — я давно собирался тебе рассказать. Когда у меня еще были глаза, в самый последний день, я видел, как из окна твоего дворца, из новых палат Русудан вылетел настоящий ангел.
Гочи удивленно уставился на своего друга.
— Да, из высокого узкого окна, из того зала, где моя роспись, вылетел ангел, полуобнаженный, с распущенными волосами. Он опустился в Куру и исчез. Как жалко, что не видел и ты…
«Несчастный Ваче, — подумал Мухасдзе, — уж не помутился ли у него рассудок? Что ж, и не мудрено. У людей с обоими глазами и то голова идет кругом».
— Да, да, — твердил слепой, — очень красивый ангел, прекрасный, как все ангелы. У него была обнажена грудь и руки, а волосы распущены по плечам. Он вылетел из окна, сложил крылья и опустился в Куру.
Пожалуй, не несчастный, а счастливый, думал про себя Гочи. Не видит, что делается вокруг, и нет ему ни до чего дела. И не увидит, как из окна дворца полетят уж не ангелы, а клочья огня и клубы дыма.
— Ну ладно, Ваче, иди, нужно спешить. Я скоро догоню тебя. Мы все догоним вас, идите вперед.
— Нет, жалко, что не видел и ты. Это было очень красиво — ангел, вылетевший из окна!
Гочи пропустил мимо себя всю колонну беженцев и снова сел на коня. За поворотом ему повстречались воины, тащившие охапки сена. «Это для поджигания», — подумал Гочи, и сердце его сжалось сильнее прежнего. Скоро он должен дать приказ, и вспыхнет первый огонь, и потянется первый дым, и все исчезнет в одном огромном пламени.
Ему вспомнилось предание, которое он слышал давно, в далеком детстве. За царевичем по пятам гнались враги. На коне вместе с царевичем была и его возлюбленная, которую он берег больше, чем себя. Конь был силен и резв. Может быть, бежавшим удалось бы ускакать от врагов, но на пути повстречалась река. Понимая, что спасения нет и что погоня вот-вот настигнет, царевич выхватил саблю и зарубил свою возлюбленную ради того, чтобы она не досталась на поругание врагу. Да, так и поступают настоящие мужчины. Они не могут жить на свете, если на их глазах осквернят и затопчут в грязь их любовь. Они убивают ее сами. Но могут ли они жить после этого, вот вопрос. Каков же был конец этой сказки? Гочи Мухасдзе старался припомнить его, и наконец прояснилось: зарубив невесту, царевич поднялся на высокую скалу над рекой и бросился вниз на острые камни.
Гочи вдруг успокоился и улыбнулся. Спокойствие пришло не потому, что вспомнился конец предания, но потому, что Гочи знал теперь, что ему делать, после того как его приказ будет исполнен и Тбилиси запылает со всех концов.
Город пустел, черная вереница беженцев выползла за пределы городской стены и растянулась по трем разным дорогам. Вслед за беженцами двинулись и войска. В городе остался только отряд поджигателей. У каждого в руках был зажженный факел. Гочи махнул рукой. Сотни воинов с факелами в руках поскакали по пустым улицам Тбилиси.
Отряд снова собрался в одном месте. Гочи приказал отряду выходить из Тбилиси, сказав, что сам он тотчас догонит их, только сделает одно небольшое дело. Отряд Гочи ускакал и скрылся в дыму.
Гочи спешился около дворца Русудан и хлестнул коня. Конь заржал и никак не мог понять, что от него хочет хозяин. Гочи хлестнул коня еще раз. Конь отбежал, обернулся, посмотрел на хозяина, но того уж не было видно.
Гочи Мухасдзе в это время уже поднимался по лестнице горящего дворца на верхний этаж. Конь покружился около крыльца и, позванивая пустыми стременами, с громким тревожным ржаньем помчался по улицам, на которых становилось все жарче и жарче.
Гочи открыл окно. Солнце садилось за гору. В надвигавшихся сумерках все ярче становились розовые клубы пожаров. Синева сумерек и чернота дыма подсвечивались красным пламенем. Эти отблески трепетали, колебались, двигались… Казалось, над Тбилиси мечутся чудовищные тени, огромные черно-красные птицы.
Из далеких городских ворот выходили последние войска, временные освободители грузинской столицы. Им тоже тяжело было уходить, оставляя позади себя море огня и дыма. Гочи подумал, что, может, лучше было бы послушаться их, честных грузинских воинов, не выполнить приказа, не сжигать города, но сразиться в чистом поле, на городских стенах, в городских воротах, на каждой улице за каждый дом и за каждый камень.
Пламя разгоралось, оно начало выбиваться наружу, дым поредел, и теперь повсюду были только красивые языки огня.
Пламя охватило и палаты царицы Русудан. В зале сделалось жарко, из всех дверей повалил дым. От жары и едучего дыма Гочи крепко зажмурился. Он подошел к окну, перевесился из окна ближе к свежему воздуху, поглядел вниз. У подножия Метехской скалы бурлили черные воды Куры. По реке плыли дымящиеся обломки домов и бревен. Пожар двигался с окраин к центру города, но и центр пылал. Иногда налетал порыв ветра, в небо с черным дымом взвивались столпы искр.
Дружно, жарко горел Тбилиси. Вот уж сто лет, как этот город не знал пожаров. Он строился, раздавался и вдаль и вширь, словно богатырь, который проснулся и расправляет плечи. С каждым годом город украшался, пока не превратился в блестящую столицу Грузинского царства, и в сотворении этой красоты не последнюю роль сыграл человек, задыхающийся теперь от дыма у окна самого красивого здания. Молча, закусив запекшиеся губы, он глядел, как огонь пожирает то, что несколько поколений возводили с таким терпением и с такой любовью. Да, человек, поднесший огонь к любимому своему творению, уже обрек себя на смерть. Он не должен оставаться жить на земле.
Гочи посмотрел вдаль, в сторону пылающих дворцов Давида Строителя и царицы Тамар. Потом снова перевел взгляд на свой дворец. Золотистая облицовка русудановских палат уже почернела от дыма. Из многочисленных окон дворца вырывалось пламя, падали колонны, обрушивались террасы.
Вдруг все покачнулось, как во время землетрясения. Гочи выскочил на середину зала. Центральная колонна, поддерживающая купол главного здания, начала крениться и падать. Гочи распахнул руки, как будто приготовился обнять любимую женщину, и принял падающую колонну к себе на грудь. Огромный столб покачался несколько секунд вместе с обхватившим его богатырем и рухнул. В то же мгновение обрушился и потолок. Все смешалось: камень, известь, позолота, пыль…
Беженцы остановились на горе отдохнуть. Кто-то обернулся и закричал:
— Смотрите, горят палаты Русудан. Горит ее новый дворец!
— Не может этого быть! — забормотал Ваче и невидящими глазами своими стал водить из стороны в сторону, как бы ища, куда ему смотреть.
Отсветы пожара лежали на лицах беженцев.
— Смотрите, — закричали все дружно, — горит новый дворец!
— Неужели подожгли и его, — громко заголосил Ваче, опустившись на колени. — Как решились поджечь этот дворец, обитель ангелов.
Крик слепца перешел в рыданье и стон, и вдруг Ваче заревел, как бык, обреченный на заклание и уже почувствовавший близость ножа.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Тбилисские события разгневали Джелал-эд-Дина. Султан решил во что бы то ни стало окончательно сломить дух грузин. Он оказался перед двойной задачей: чтобы свободно действовать в Грузии, ему нужно было спокойствие на юге. Чтобы воевать на юге, необходимо покончить с Грузией. Он метался, не зная, на что употребить усилия в первую очередь, но захват грузинами Тбилиси, а затем и сожжение его решили дело.
Джелал-эд-Дин был осведомлен о том, что существует зародыш союза Грузии с соседними мусульманскими странами, направленного против засилия пришельцев из Хорезма. Этот союз нужно было пресечь в самом начале, пока он не проявил себя как сила, с которой придется считаться.
И, наконец, хотелось наказать царицу Тамту за вероломство, за нападение хлатцев на войско визиря Шереф-эль-Молка.
Походя султан разрушил крепость Варама Гагели. На это ушла одна ночь. Крепость была взята, владения были разорены, пленных отправили на юг, на базары, где торгуют рабами. Походя же он хотел расправиться еще с несколькими крепостями, но те оказались покрепче, нужно было бы стоять под ними, а терпения не было. К тому же визирь доносил, что по ту сторону Лихского хребта собирается большое грузинское войско. Царица Грузии будто бы призывает кипчаков из-за Дарьяла, и если кипчаки успеют прийти раньше, чем султан расправится с Грузией, будет плохо. Султан устремился в сторону Лихских гор.
Джелал-эд-Дину давно не давали покоя Лихские горы. Он понимал, что, пока он не придет туда и не разорит этого грузинского гнезда, Грузия будет жива. Кроме того, там, в горах Сванетии и Хвамли, грузины хранят свои основные сокровища. Они таковы, что огромная добыча, взятая при разорении Тбилиси, не стоит и разговора. Там, за горами, основной грузинский клад, и его нужно взять во что бы то ни стало.
Войска султана были бесчисленны, как и тогда, когда он подошел к Гарниси. Но теперь хорезмийцы были вооружены легко, чтобы удобно было действовать в диких горах с отвесными скалами, с узкими тропинками по закраинам бездонных угрюмых пропастей. Сам султан находился на этот раз позади своих войск и даже в некотором отдалении от арьергарда. Далеко вперед он выслал легкие разведывательные отряды.
У грузин в горах было большое преимущество. Тут была их родная стихия, в то время как степнякам-хорезмийцам нужно было соразмерять каждый шаг. Грузины по самым непроходимым горам, по самым узким и опасным тропинкам передвигались так же легко и свободно, как по ровному месту. Для хорезмийцев же каждый камень был опасным врагом, грозившим либо обвалом при одном неосторожном движении, либо меткой стрелой, пущенной из-за него.
Грузины своевременно узнали о походе Джелал-эд-Дина. Намерения врага были ясны, оставалось не спускать с него глаз, следя за каждым шагом.
Из-за быстрого передвижения войск Джелал-эд-Дина осетины и джики могли не успеть на подмогу грузинам, тем более некогда было думать о переходе через Главный Кавказский хребет кипчаков. Приходилось рассчитывать на свои собственные силы, то есть опять встречаться с превосходящими силами врага.
И Джелал-эд-Дин, и грузинское командование знали, что бой, если он будет, будет неравным. Но грузины надеялись, что если сражение будет развиваться по плану, который составили они, то победа может оказаться за ними. Предполагалось заманить хорезмийцев в теснины около перевала, где большому войску трудно развернуться для боевых действий и воевать в полную силу. Драться смогут только первые ряды, тогда как основная масса войск будет бесполезно тесниться сзади. Быстро передвигаться и маневрировать не удастся. Но осаду нужно было устроить так, чтобы враги не могли уйти обратно. Грузинские войска тайно двигались сзади хорезмийцев почти по самым пятам, ничем не выдавая, однако, своего присутствия и даже своего существования. Этими войсками командовали Аваг Мхаргрдзели, Варам Гагели и Эгарслан Бакурцихели.
Все, кто был еще жив на грузинской земле, следили за передвижением войск султана, и все сведения стекались в главную ставку. В то же время никто ничего не мог доложить Джелал-эд-Дину о действиях и маневрах грузинских войск.
Мать Цаго начала поправляться. Произошло настоящее чудо: сама Цаго, не отходившая от постели больной днем и ночью, избежала заразы и не заболела.
Как только мать стала приподыматься и даже вставать на ноги, Цаго осмелилась отойти от нее и вышла из дому на улицу. Мимо дома тянулись беженцы из Тбилиси. Цаго расспрашивала каждого, но никто ничего не знал ни о ее братьях, ни о маленьком сыне. Тогда Цаго пришло в голову справиться о Павлиа в монастыре. Может быть, туда дошли какие-нибудь слухи и монахам хоть что-нибудь известно о своем настоятеле.
Монастырь находился далеко от Ахалдабы. Те края, по слухам, были наводнены хорезмийцами, да и сам путь небезопасен в такое время. Но Цаго жаждала узнать о судьбе брата и сына. Никакие опасности ее не могли остановить. Где обходом, где по ночам в темноте пробиралась она от села к селу, от развалины до развалины.
В монастыре ничего не могли сказать о судьбе ребенка, но зато у монахов было письмо, тайно переправленное от Павлиа из-за Лихских гор. Значит, Павлиа жив. Но если спасен ее брат, то, может быть, и сыночек Шалва тоже с ним. Надежды окрылили Цаго. Жизнь снова обрела и смысл и цель. А там, может быть, объявится и Турман, никто ведь не говорил ей, что он мертв.
Цаго вернулась в Ахалдабу, собрала у соседей немного денег, еды и на приблудившейся низкорослой лошадке отправилась в дальний путь за Лихский хребет на поиски сына и брата. Она ехала по узким тропинкам от деревни до деревни, от опустевшего села до опустевшего села. Всюду были следы огня, разбоя и кровопролития. Людей не встречалось на пути, и Цаго перестала опасаться, ехала в открытую, не таясь. Вдруг всадник, выехавший из-за кустов ежевики, загородил ей путь и схватил за узду. За ним выехало и еще несколько всадников.
— Ты кто и куда едешь на этой хорезмийской лошади? — строго спросил тот, кого по поведению можно было принять за старшего.
— Я христианка, грузинка, зовут меня Цаго. Я хочу перебраться через Лихский хребет, чтобы найти там сына и брата.
Всадники посовещались и приказали поворотить коня.
— Поезжай за нами.
Вскоре задержанная предстала перед грузинскими военачальниками. Аваг Мхаргрдзели и Варам Гагели с первого взгляда узнали Цаго, жену их хорошего друга Турмана.
— Что тебе не сидится на месте, Цаго? — начали они увещевать молодую женщину. — Один раз ты уже была в плену, и спасло тебя только чудо, зачем ты снова едешь в пасть к тому же самому льву?
— Я иду за Лихский хребет. Я потеряла в Тбилиси ребенка. Может быть, там его найду.
— Да разве ты не знаешь, что подступы к Лихскому перевалу заняты войсками Джелал-эд-Дина. Если бы тебя не остановили наши люди, ты к вечеру очутилась бы в расположении хорезмийских войск.
— О горе мне, откуда же я могла знать! Значит, опять я теряю надежду отыскать сына! Но если хорезмийцы так близко, что же вы делаете здесь?
— Нас ждет великая битва. Здесь тебе нельзя оставаться. Здесь не место женщине. Сейчас мы дадим тебе надежного человека, и он проводит тебя назад в Ахал-Дабу.
— Нечего делать мне в моей деревне, — взмолилась Цаго. — Где вы, там останусь и я. Если бог дарует вам победу, то и я попаду в Лихтимерети, а если нет… то и я. В чем-нибудь пригожусь, буду перевязывать раненых, носить им воду.
Цаго разрешили остаться в арьергарде войск.
Хорезмийцы растеклись по садам предгорий. Здесь султан разделил свои войска на два потока. Один он двинул в сторону Сурамского перевала, а другому приказал двигаться по направлению Черетхеви.
Сам султан с небольшим отрядом расположился в деревне, утонувшей во фруктовых садах. Он намеревался догнать основные силы, когда будет получено известие о преодолении перевалов. Руководить взятием и сокрушением Кутаиси, этой второй грузинской столицы, Джелал-эд-Дин собирался, конечно, сам.
В эту ночь Джелал-эд-Дин рано лег спать. Но сон не шел. Все его войско брошено вперед в незнакомые горы. Позади осталась выжженная, обезлюдевшая земля. Все грузины в горах, нигде нет никаких признаков хлопотливой деятельности человека.
Джелал-эд-Дин не знал страха в бою. Но теперь в укромном ночном шатре в его сердце закрался страх. Зачем он пришел сюда? Что ему, властелину безграничных степей, вольному степному орлу, эти угрюмые чужие горы? Среди нелепого нагромождения этих скал, среди этих ущелий и пропастей, наверно, только черти да еще грузины могут чувствовать себя привольно. На каждом шагу отвесные горы загораживают небо. Взгляд, привыкший свободно лететь до самого горизонта, все время упирается в камни. Ущелья размыты дождями и горными реками. Нельзя предвидеть, на каком месте поскользнется нога, на каком месте сорвется с высоты камень, из-за какого поворота ударит враг.
Но все это, говорят, еще ничто по сравнению с тем, что начнется за Лихским перевалом. Там по-над пропастями проложены такие тропы, на которых не разминутся два человека. Как же по этим тропам провести многочисленные войска. На такой дороге один воин с полным колчаном может из хорошего укрытия перестрелять столько человек, сколько найдется у него стрел. Несколько человек в силах остановить движение войска. На таких тропинках грузины могут устраивать и завалы, и каменные осыпи. Не поторопился ли султан окончательно расправиться с грузинами? Может быть, нужно было терпеливо выманивать их из этих проклятых гор на равнину, где ветер свистит в ушах, когда несутся кони, и свист сабель вторит ему.
Кто из предков Джелал-эд-Дина, властелинов Ургенча, Самарканда и Бухары, мог подумать, что их наследнику, согнанному со своих коренных земель и мечущемуся по земле в поисках пристанища, приведется коротать бессонную ночь в горах, о которых предки, наверное, никогда не слышали.
Даже ветру не долететь из Хорезма до этих гор. Он рассеялся бы, ослаб и потерялся по дороге. А султан прошел все это расстояние и вот мучается бессонницей в чуждых и страшных горах. Да, ветры Хорезма не прилетят сюда. Там они сухие, горячие, пахнущие прокаленным песком пустынь. А здесь, в горах, влажные и прохладные ветерки. Не похожи друг на друга даже ветры. Ветер Хорезма не смог бы прижиться в этих каменных ущельях гор. Как же свыкнуться с горами степному человеку, привыкшему вольно скакать на коне, не глядя под ноги. Придется ли еще когда-нибудь проскакать вот так Джелал-эд-Дину по полям Ирана и Мавераннахра, насладится ли когда-нибудь его глаз многочисленными табунами, пасущимися на неоглядных равнинах и по брюхо утопающими в степной весенней траве.
Он, султан, властелин степей, степи его родная стихия, и все победы ждут его в степях. Много раз он представлял себе, как на широкой равнине сходятся его войска с полчищами Чингисхана. Это будет где-нибудь на просторах Ирана или Хорезма. Ради этой последней битвы с монголами султан и торчит здесь в Грузии, в горах.
Расчеты султана не оправдались. Он надеялся отдохнуть в цветущей Грузии, собраться с силами, а вместо этого приходится то карать мятежников, то наказывать хлатскую царицу. Грузины не покорились его мечу и все время грозятся ударить с тыла. Если бы Грузия была равнинной страной, султан сумел бы покончить с ней одним ударом. А теперь вот приходится карабкаться по горным тропинкам. В горах на скалах расставлены крепости, в скалах расположены пещерные города. Как воевать с ними, как победить, как отобрать золото?
Правда, при разгроме Тбилиси в руки султана попала богатая добыча, в том числе много золота. Но вместо того чтобы это золото обратить против монголов, приходится тратить его на тех же грузин. Одну половину добычи приходится расходовать ради второй половины.
Может быть, это последнее испытание и после окончательного овладения Грузией вся земля будет расчищена для султана и только два войска останутся на ней друг против друга: хорезмийцы Джелал-эд-Дина и монголы Чингиса? И тогда в сражении решится судьба. Джелал-эд-Дин снова сядет на трон своего доблестного отца — великого Мухаммеда.
Тогда на своем троне в блеске славы и могущества султан, может быть, и не вспомнит, что где-то на земле обитают эти проклятые грузины и существуют ужасные горы, у подножья которых приходится коротать беспокойную ночь.
Утомленный думами, султан наконец уснул.
Перед утром грузины, которые до сих пор скрытно шли по пятам хорезмийцев, напали на лагерь султана. Султан, обычно просыпавшийся и вскакивавший при малейшем шорохе, на этот раз проснулся позже других. Звон сабель и стук щитов разбудили его тогда, когда лагерь был на ногах и шла сеча. Едва султан начал одеваться и схватился за оружие, как пола шатра откинулась и в шатер вошел грузин, держащий на руках раненого. Видимо, грузин думал, что все живые давно выбежали из шатров и палаток, чтобы сражаться, и что шатер пуст. Входящий задел головой за полу шатра, шлем его соскочил и по плечам рассыпались длинные волосы. Султан растерялся, увидев перед собой женщину с распущенными волосами и раненым воином на руках. Женщина растерялась, увидев не кого-нибудь, а самого султана. Их взгляды встретились. В сознании султана промелькнуло, что где-то он уже видел эту женщину, не то наяву, не то на картине, не то во сне. Но минута была не такая, чтобы предаваться воспоминаниям.
Женщина мгновенно опустила раненого на землю, выхватила у него из ножен саблю и, видимо, готова была к прыжку. Но стрела султана опередила прыжок. Женщина, так и не успев распрямиться, ткнулась лицом в землю и распласталась ниц.
Султан забыл о своей переливающейся драгоценными камнями короне, он схватил пояс с прикрепленным к нему кинжалом и, перепрыгнув через грузина и грузинку, бросился из шатра. Конь, ждавший всегда под седлом у входа в шатер, был на месте. Султан вскочил в седло и огляделся, чтобы понять, что происходит, и оценить свое положение. Оказывается, бой уже откатился от султанова шатра, чудом не задев сам шатер. Джелал-эд-Дин понял, что он только что находился на волосок от смерти, но что стрела судьбы и на этот раз просвистела мимо.
Нападение грузин было так неожиданно, что никто из хорезмийцев не успел опомниться. Им пришлось либо лечь под саблями врага, либо бежать. Многие были перебиты прямо в палатках. Только кое-где стучали сабли о сабли, это кучки отчаянных храбрецов продолжали сопротивление.
Джелал-эд-Дин сразу оценил обстановку. Он понял, что грузин гораздо больше и что если один раз смерть пронеслась мимо, то незачем вторично испытывать судьбу. Откуда ни возьмись, как только султан появился на коне, возникли около него несколько эмиров. Все они, с султаном во главе, повернули коней, пришпорили их и поскакали в сторону Тбилиси.
Хорезмийцы еще продолжали сопротивляться, когда пронеслась весть, что султан покинул лагерь, бросив на произвол судьбы свои войска. Кто мог, разбежался, иные побросали оружие, чтобы сдаться в плен.
Победившие грузины вдруг поняли, что они в горячке боя не сделали главного, не поймали Джелал-эд-Дина. Варам Гагели, как был с обнаженной саблей, ворвался в шатер султана. Ему представилась следующая картина. Постель разбросана, на столе корона вся в драгоценных камнях, около постели валяются в беспорядке султанские нарядные одежды, обувь. Недалеко от входа, лицом кверху лежит раненый грузинский воин, а поперек него, ничком, неподвижная женщина. Варам Гагели перевернул женщину и тотчас узнал Цаго. Он выдернул стрелу из ее груди, Цаго застонала и открыла глаза.
— Султан… Здесь султан, держите его, — забормотала Цаго не то наяву, не то в бреду.
— Султан бежал, — ответил ей Варам Гагели.
Цаго снова закрыла глаза, и голова ее бессильно упала.
Всех раненых, в том числе и Цаго, грузины поручили жителям из деревень Картли, а сами, с добычей и пленниками, через ущелье Куры и через Зекарский перевал пошли на ту сторону Лихского хребта.
Основные хорезмийские войска подходили к перевалам через хребет, когда до них дошла весть о бегстве Джелал-эд-Дина. Тотчас они повернули обратно. Грузинская армия, находящаяся в Лихтимерети, устремилась за ними. Пока не кончились горы, грузины преследовали хорезмийцев, нападая на них в узких теснинах и неудобных для боя местах, но как только началась равнина, грузины прекратили преследование, ибо на равнине многочисленность хорезмийцев вновь становилась их преимуществом.
Позорное бегство Джелал-ад-Дина привело его в сожженный Тбилиси. Здесь все же осталось несколько домов и даже некоторые части дворца Давида Строителя и Тамар, в которых можно было жить и в которых располагался теперь Шереф-эль-Молк. Визирь подобострастно встретил Джелал-эд-Дина и простодушно спросил, где же корона, уж не случилось ли несчастья и не потерялась ли корона в пути.
Джелал-эд-Дин бросил на визиря мрачный взгляд исподлобья и быстро прошел мимо в двери дворца. В покои осмелился последовать за султаном только Орхан, разделивший со своим повелителем горечь поражения и бегства.
— Визирь издевается над нами, спрашивая про корону. Лучше бы поинтересовался, как мы спасли свои головы.
У султана было плохое настроение, и Орхан, давно ненавидевший визиря, решил использовать удачный момент.
— Визирь больше всех ратовал за поход в Лихтимерети. Интересно, почему он не пошел с нами, а остался отсиживаться в тылу?
Стрелы Орхана попадали в цель. В спокойном состоянии духа султан прежде всего подумал бы о том, что визирь и Орхан враждуют и что к словам Орхана нужно относиться осторожно, а еще лучше вовсе пресечь его болтовню. Но сейчас слова Орхана ласкали слух султана — причина поражения перекладывалась на другого человека. Это было султану по душе, и он слушал Орхана не перебивая.
— Как и в Хлате, мы готовились к этому походу в глубокой тайне. Грузины не скоро узнали бы о наших намерениях. Нас выдали грузинам. А выдать мог только высокопоставленный, хорошо осведомленный человек, только приближенный султана. — Орхан говорил, а сам поглядывал, какое действие производят его слова.
Султан кипел и бесился. В конце концов он прогнал Орхана, закрылся в комнате, и никто не смел не только войти к нему, но и приблизиться к порогу.
Неизвестно, чем кончился бы этот день для визиря, но тут произошло событие, рядом с которым все остальные показались мелкой возней.
Около полудня в город с разных сторон прискакало несколько гонцов. Все они соскочили с коней возле резиденции султана и стремглав взбежали по ступенькам, чтобы скорее передать весть, которую принесли.
Весть была велика. Она уже потрясла весь мир, всех, кто успел о ней узнать. Однако гонцы не могли проникнуть дальше Орхана. Как верный пес, он оберегал порог Джелал-эд-Дина. Он ни за что не посмел бы войти в этот день к султану, но весть была такова, что с ней можно было войти, в каком бы состоянии ни находился Джелал-эд-Дин. Если бы даже он размахнулся в этот миг, чтобы рассечь в слепом гневе саблей, то, вероятно, опустилась бы рука и султан забыл бы даже, зачем он замахнулся и на кого.
— Государь, — крикнул Орхан, вбегая и бросаясь на пол в ноги Джелал-эд-Дину. — Слушай, слушай самую добрую весть, какая только может быть, слушай и пребывай счастливым в веках. Умер проклятый Чингисхан, умер владыка монголов, умер бич народов. Душа его в эту минуту уже горит на вечном огне.
Джелал-эд-Дин и действительно забыл про все.
— Повтори, что ты сказал. Как это умер Чингисхан? Как это он мог умереть?
— Да, — растерянно повторил Орхан, — как ни странно, но Чингисхана больше нет на земле.
Джелал-эд-Дин медленно опустился на трон.
— Когда и от чего скончался повелитель монголов и властитель мира?
Ввели гонца. Гонец распростерся рядом с Орханом.
— Год назад Чингисхан увидел сон, из которого узнал, что смерть его близка. Ему шел семьдесят третий год. Исполняя последнюю волю Чингисхана, смерть его пытались сохранить в тайне. Весь тангутский народ, на земле которого умер Чингисхан — он с ними воевал в тот год, — перебили и всю страну сровняли с землей. Когда везли тело Чингисхана, убивали всех встречающихся в пути. В далекой Монголии в тайном месте останки повелителя были преданы земле.
Джелал-эд-Дин ушел в свои мысли и не слушал гонца, но тот продолжал говорить:
— Своим преемником Чингисхан оставил сына Окотая. Остальные сыновья должны подчиняться ему.
Султан сделал нетерпеливый жест, приказывая гонцу убраться. Стражники бросились, подняли гонца с земли и под руки вывели из зала.
Джелал-эд-Дин поднял голову и, не глядя на Орхана, сам для себя начал медленно говорить:
— Скончался великий человек. Окончилось время больших событий.
— Тому, кто первый принес эту весть, полагается награда, — попытался вставить свое слово Орхан. — Если бог смилостивился и умер проклятый Чингис…
Джелал-эд-Дин продолжал про себя, не слушая ничтожной и низменной болтовни лукавого царедворца:
— Жизнь потеряла смысл. Жизнь отныне становится скучной, не будет больше в жизни ни великих огорчений, ни великих радостей. Нет больше Чингисхана. Быть ему другом или смертельным врагом было одинаково достойно и почетно. Зачем мне все эти жалкие победы и что стоят все эти жалкие неудачи, если я отныне лишен возможности встретиться и скрестить оружие с Чингисханом. Зачем попусту бряцать оружием, если за моими поражениями и за моими победами не следит Чингисхан.
В тот же день Джелал-эд-Дин послал за Несеви. Он велел секретарю срочно прибыть в Тбилиси и привезти с собой книгу о жизни покойного повелителя мира.
В канцелярии Несеви соседом Торели был монгол. На досуге этот пленник обучал Торели монгольскому языку. На первых порах обучение продвигалось медленно, потому что монгол не знал ни одного грузинского слова. Он показывал на какой-нибудь предмет, на голову, на руку, на коня, на стул и произносил слово, а Торели это слово запоминал. Когда у обучаемого накопилось достаточно монгольских слов, дело пошло быстрее, и два товарища по несчастью смогли разговаривать, обмениваясь мыслями.
Монгол уверял Торели, что не сегодня-завтра Чингисхан настигнет Джелал-эд-Дина, убьет его как собаку и тогда все пленники будут свободны. Сам монгол мечтал снова сесть на коня, чтобы слиться незаметной каплей с потоком монгольской армии. Вместе с этой армией монгол собирался покорить весь мир, чтобы править всеми народами, населяющими его.
Работы в канцелярии Несеви было много. Пленные трудились, мало интересуясь тем, что происходит за стенами канцелярского шатра. Только один монгол старался все время разузнать все новости, прислушивался к тому, что говорят, старался разговориться с каждым новым человеком.
Когда Несеви узнал о смерти Чингисхана, он щедро наградил гонцов, принесших добрую весть, и устроил пир. Тотчас эта весть дошла и до пленников. Монгол рассердился, настолько нелепым ему показались разговоры о смерти своего богоравного вождя. Монгол горячился и пытался доказать, что Чингисхан не может умереть, что слухи о его смерти распространяют враги монголов.
Но все другие пленники — уйгур, индиец, адарбадаганец и грузин сделались грустны, потеряв надежду на скорое освобождение из плена. Их настроение постепенно передалось и монголу. Он заставил клясться своих друзей по несчастью в том, что они говорят правду, они клялись, и монгол вдруг поверил. Он сразу изменился, как будто что-то погасло в нем, перестал есть, разговаривать и даже глядеть на других людей.
Однажды он вышел из шатра. Сразу же около входа в шатер с наружной стороны поднялся шум. Со всех сторон сбегались хорезмийские воины. Несеви, подошедший узнать, в чем дело и что случилось на пороге его канцелярии, увидел, что на земле лежит монгольский летописец, пронзенный копьем стражника, караулившего вход в шатер. Стражник рассказал, как было дело. Оказывается, монгол неожиданно вырвал копье у стражника из рук, тупой конец его опер о землю, а на острие налег животом и пронзил себя до спины, насквозь.
Несеви взял себе то, что монгол успел уже написать о жизни Чингисхана, и с этими бумагами уехал в Тбилиси, как то предписал ему Джелал-эд-Дин.
В Тбилиси стояла жара, к тому же кругом лежал пепел. Джелал-эд-Дин приказал поставить шатер на высокой горе, подымающейся над Тбилиси. Грузины называют эту гору Табори. Там всегда прохладно, потому что тянет свежим ветерком.
Наслаждаясь прохладой, Джелал-эд-Дин возлежал и слушал секретаря. Несеви читал своему повелителю «Яссу» — книгу законов, которую продиктовал Чингисхан.
— «Каждый, кто наведет порядок в своем доме, в своей семье и в своих владениях, достоин быть и хозяином целой страны. Каждый, кто сумеет объединить вокруг себя десять человек и сделать из них хороших воинов и предводительствовать ими в бою, достоин быть предводителем и десяти тысяч».
— Истинно говорит великий Чингисхан. Кто может править десятью человеками, тот управится с тысячью. А кто не может вести за собой десяток, тому нельзя доверить и одного человека. Продолжай, Несеви, мы насладимся мудростью Чингисхана.
— «О качествах мужчины нужно судить по его жене. Если жена глупа, неразумна, плохо себя ведет, значит, она попала в руки плохого мужчины и негодного мужа.
Горе народу, у которого сыновья не слушаются отцов, младшие братья не слушаются старших братьев, муж не доверяет жене, жена не подчиняется мужу, сильный не защищает слабого, малый не верит большому, большой не уважает малого, вельможи пользуются богатством страны, а сами страну не обогащают. Горе народу, который не соблюдает обычаев и законов. Таким народом овладевают обманщики и ростовщики».
— Истину говорит великий Чингисхан. Так было всегда и везде. Так будет впредь. Продолжай, Несеви, а мы насладимся мудростью Чингисхана.
— «Когда человек затуманивает свой рассудок вином, он становится глухим и слепым. Он не может не только видеть и слышать, но и отвечать. От вина не прибавляется ни богатства, ни разума, ни здоровья, ни отваги, ни доблести, ни добычи.
В опьянении совершаются дела, которых постыдился бы всякий трезвый мужчина. Настоящее мужество расходуется на бессмысленные мелочные драки. Пьяный человек лишает себя радости знаний и искусства. Властелин, любящий вино, не совершит ничего, достойного славы.
Если же человек не в силах противостоять вину, то он должен ограничиться тремя возлияниями в месяц. Если же он напьется только два раза в месяц — хвала ему. Если же он напьется один раз в месяц — двойная хвала. Если же он не напьется совсем, значит, он достоин уважения. Но где такой человек, покажите мне».
— Есть такой человек, — прервал султан чтение секретаря. — Это ты, Мохаммед Несеви. Ты не выпиваешь не только раз в месяц, но и раз в год.
— Да, мой повелитель, я с самого начала не пристрастился к возлияниям. Мне не только противно пить вино, но даже и видеть. Я сожалею об этом, но это так.
— Не о чем жалеть. В вине и правда нет никакого проку. Послушаем мудрого Чингисхана. Он говорит, что такой человек, как ты, достоин уважения. Продолжай, Несеви, а мы насладимся мудростью Чингисхана.
— «Самое первое назначение мужчины — сокрушить сопротивление врага, победить его, вырвать с корнем и завладеть всем, что у него есть.
Самое первое наслаждение для мужчины — заставить горько плакать жен врагов, заставить под собой ходить коня, взлелеянного врагом, заставить радоваться плачущих жен врага, груди их сделать своей подушкой, касаться их щек и пить сладость из их рубиновых уст».
— Чингисхан исполнял этот мужской закон. Он разъезжал на лучших конях моего отца, и лучшие красавицы из наших гаремов служили ему подстилкой. Султан остановился и перевел дух. — И только меня не мог искоренить Чингисхан. Он ненавидел меня, но и уважал. Если бы я попался ему в руки, он не доверил бы никому, он убил бы меня собственноручно.
— И ты убил бы его, государь.
— Убил бы и я. Но, признаюсь, Мохаммед, убивать такого человека не легко. Может быть, убивать его было бы жалко. Вот пришла весть о его смерти. Я должен бы ликовать. А я печалюсь, мне грустно, Мохаммед, мне горько, и горечь моя неподдельна.
Горько оттого, что такой сильный человек умер, не довершив своего дела — завоевания мира. Горько и оттого, что умер он не от моей руки, не как подобает воину и мужу, но умер в постели, как последняя баба.
Признаюсь тебе, Мохаммед, умер Чингисхан, мой великий враг, и жить стало скучно. Разве обрадует меня победа в бою, если о ней не узнает и ее не оценит тот, кто лучше всех знал цену моему мужеству и моей непокорности.
— Да, повелитель мой, но смерть Чингисхана должна вселить в нас великие надежды. Его сыновья и наследники не смогут держать в своих руках такого необъятного царства, всех земель, по которым проскакали кони Чингиса. Народ начнет восставать, в том числе и наша родина, Великий Хорезм освободится от монгольского ига.
— Освобождение может произойти, только если я поведу войска. Разве ты не видишь, что во всех порабощенных монголами странах не нашлось, кроме меня, ни одного человека, который бы до конца сопротивлялся ему. Я мог бы возглавить теперь освобождение всех народов, которых затоптал в земную пыль Чингисхан. Но мне, Мохаммед, больше не хочется воевать. С кем воевать? С его щенками? Разве они мне ровня?
— Но, мой повелитель, наш святой долг вернуть свободу своей стране, возвратить хорезмийцам наши исконные земли. Какая разница, о чью голову ты разобьешь наши оковы, о голову самого Чингисхана или о головы его сыновей.
— Так-то оно так, Мохаммед, но лишь достойный противник воодушевляет настоящего воина, тогда можно получить наслаждение в бою.
— Огромное царство Чингиса не распадется само собой. Народам понадобится предводитель. Султан сам сказал, что у всех народов пока что не нашлось мужественного человека, дух которого не был бы сломлен вождем монголов. После смерти Чингисхана народы нуждаются в тебе, султан, больше, чем при его жизни. В своей «Яссе» Чингисхан завещал сыновьям, что они останутся непобедимыми только до тех пор, пока будут чтить и исполнять законы отца и пока будут продолжать его дело в завоевании мира.
Он пишет в «Яссе»: «Пролетят пятьсот и тысячи лет. Наши потомки будут сменять один другого на ханском троне. Небо будет помогать им править мудро и жить весело, если они будут исполнять наши законы и не преступать их».
Мудрость, заключенная в «Яссе», не должна достаться лишь наследникам Чингисхана. Многое должны перенять и мы, многому будут подражать разумные государи в будущем. К этому я отношу прежде всего строгое соблюдение законов и обычаев, уважение старшинства в государстве и в армии, объединение народа вокруг вождя.
— Надоело мне учиться, дорогой Мохаммед. Надоела мне и борьба. Я все чаще думаю, не прав ли был покойный Узбег. Может быть, этот мир действительно не достоин того, чтобы на него смотреть трезвым взглядом. Может быть, истина в том, чтобы не противиться судьбе, а искать счастье в забвении от всех треволнений и бед.
Надоело мне не только бороться, но и просто жить. Наверное, я устал. Убежать бы мне куда-нибудь на пустынный остров, как это сделал мой отец. Сабля моя не знает ножен. Ни одного дня я не прожил без проклятой войны. Теперь вот Грузия. Завоевав ее, я надеялся отдохнуть, собраться с силами. Но отдыха нет. Золото, добытое здесь, тает. Вместо того чтобы стать сильнее, я слабею. Я жалею, что связался с грузинами, потому что не вижу конца этой воине. Но сожалеть поздно, придется воевать до конца.
Джелал-эд-Дин прошелся по шатру и, стоя спиной к секретарю, добавил:
— Чувствую свою погибель, Мохаммед. Чувствую, что умереть мне придется на этой проклятой грузинской земле.
Торели давно не видел своего господина. Несеви возвратился из Тбилиси изменившимся. Он похудел, осунулся, казался усталым, надломленным. Но Торели он встретил радушно.
— Входи, дорогой поэт. Я был в Тбилиси и привез оттуда грузинского вина. Хочу, чтобы ты попробовал и вспомнил вкус твоей родины. Проходи и садись за стол.
— Вино в Грузии хорошее, это я знаю. Но какие вести привез из Тбилиси мой господин?
Торели нетерпеливо уставился на Несеви, готовясь на лету схватить каждое слово.
— Вести плохие. Очень даже плохие вести, Торели. Вкусим сначала то, что хорошо.
Несеви до краев налил чашу и протянул ее Торели. Но Торели не смотрел на вино, он смотрел на своего господина, на его исхудалое лицо, на его запавшие глаза, оттененные темно-коричневыми глазницами.
— Пей, Торели, скорее, а то и я соблазнюсь. Грузинским вином не грех и соблазниться, настолько оно хорошо.
Торели отпил половину чаши.
— Если бы вы когда-нибудь провели в плену столько времени, сколько я, вы понимали бы мое нетерпение. Что нового в Грузии, мой господин?
— То и новое, что вы, грузины, своим упрямством решили погубить и себя и нас.
Действительно, для Торели это было ново. Обычно Несеви в беседах предрекал гибель только одним безрассудным грузинам. Теперь он проговорился и насчет возможных неудач своего султана.
— Если бы ваша царица была умнее, она давно была бы женой Джелал-эд-Дина. Страна осталась бы цветущей, неразоренной, жили бы все в беззаботной радости. И нам было бы хорошо, мы не заботились бы о тыле, действовали бы в южных странах. Но она не захотела Джелал-эд-Дина. Вы, грузины, вместо того чтобы породниться с нами, затеяли эту войну. И вот плоды. Озлобленный султан направо и налево все разрушает и жжет.
— Это не ново.
— Ново то, что султан считает войну с Грузией роковой для себя и жалеет, что пошел на Грузию. С тех пор как его нога ступила на вашу землю, он потерял покой. Раньше ему нужно было смотреть только в одну сторону на монголов, а теперь приходится вертеть головой туда и сюда, потому что вы, грузины, только и ждете случая, чтобы вонзить меч в спину. Эта бесконечная война, это собирание войска, эти внезапные налеты… Мало того, взялись ссориться с султаном соседние мусульманские страны. Вы объединяетесь с ними, чтобы вместе бороться с Джелал-эд-Дином. Но знайте, что султан непобедим. Если он Грузию считает для себя роковой, то и грузины должны считать роковым султана. Прежде чем погибнуть, он уничтожит всех грузин, так, чтобы не осталось на этой земле человека, говорящего по-грузински, и чтобы исчезло из памяти народов само воспоминание о них.
— Трудно и даже невозможно уничтожить целый народ.
— Для нашего султана нет невозможного. У него теперь только два выбора: или грузины полностью покорятся ему, или он должен вырезать их всех до одного.
Несеви нервничал, говорил раздраженно, и хотя после этих слов он старался изменить направление разговора, но все равно задушевной беседы не получилось. Торели не прикасался к угощению. Оба чувствовали себя натянуто и отчужденно. Расстались холодно.
В свою комнату Торели вернулся в плохом настроении. Из летописцев Несеви он оставался теперь один. Другие рабы закончили истории своих стран и народов, и Несеви некоторых отпустил на свободу, а некоторые были проданы другим хозяевам.
Торели тоже закончил описание Грузии, и делать ему было нечего, но Несеви почему-то все еще держал его около себя.
Несеви всегда вел беседу ровно, спокойно, мудро. Таким рассерженным, как сегодня, Торели не видел своего господина никогда. «Значит, — думал Торели, — правда плохи дела у хорезмийцев в Грузии. Но если Несеви прав и если султан прежде, чем погибнуть, решится на полное уничтожение Грузии и грузинского народа, то что же может спасти родную страну и родной народ? Если все дело в одном Джелал-эд-Дине, в его капризах и в его воле, то неужели не найдется человека, который ради спасения целой страны не пошел бы на героическую жертву?» Торели, пожалуй, сам решился бы на убийство султана, но как к нему подступиться? Султан теперь далеко, а если бы и был близко, всегда он окружен многочисленной и надежной стражей. Разве подпустят близко к султану пленного грузина?
Отчаянье все больше одолевало Торели. Родину его растерзали, из плена ему не вырваться, жизнь опостылела, ее не жалко. Как бы вот только отдать ее, принеся тем самым пользу Грузии. Крепко задумался бывший придворный поэт, и в душе его зрело постепенно тайное решение.
Победа у подножия Лихских гор окрылила грузин. Надежда на изгнание ненавистного врага сменилась уверенностью. С новой энергией они взялись за собирание и укрепление войска. В земли, расположенные по другую сторону Кавказского хребта, полетели гонцы. Грузины решили нанять воинственных горцев, чтобы укрепить свою армию. Гонцы скакали и в противоположную сторону: к мелику Хлата и к султану Иконии.
Послы под усиленной охраной повезли к будущим союзникам корону Джелал-эд-Дина, захваченную в последнем бою. Уж если султан потерял корону, значит, действительно ему пришлось туго, значит, победа грузин не выдумка, а быль.
Хлат и Икония подтвердили готовность помочь Грузии. Договорились о численности войск, которые они выставят, условились о времени и месте сбора союзных армий. Грузины двинулись прямо к месту сбора. Их армия была многочисленна, потому что к отрядам грузин присоединились отряды леки, аланов и других горцев. Задача состояла в том, чтобы соединить все армии тайно, пока не узнал об этом Джелал-эд-Дин, и двинуть против него объединенные силы.
Однако лазутчики вовремя оповестили Джелал-эд-Дина. Он поспешно двинулся наперерез грузинам, отрезал их от союзников, которые были еще очень далеко, и навязал грузинам сражение, напав на их лагерь под Болниси.
Грузины сражались мужественно, и очень долго победа не клонилась ни на ту, ни на другую сторону. Но у султана войск было больше. Грузины устали, их ряды поредели, а Джелал-эд-Дин бросал в бой все новые и новые свежие и яростные отряды.
В конце концов сопротивление сломилось, и вся грузинская армия была побеждена: много было убито, остальные попали в плен.
Без всякого промедления Джелал-эд-Дин напал на Хлат. Он окружил город, подвез стенобитные машины и начал осаду. Теперь султан был уверен, что никто его не потревожит со спины, и можно было спокойно, не торопясь, разделаться с хлатцами.
Осада тянулась долго. Но все понимали, что Хлат обречен. В крепости нашлись предатели, и хорезмийцы в конце концов ворвались в город. Султан все больше поражал очевидцев бессмысленной жестокостью. Город Хлат он уничтожил полностью и сами хлатские стены сровнял с землей.
Хлатский мелик Эль-Ашраф все еще предавался радостям жизни в Сирии. Разрушение Хлата наконец привело его в себя. Ему удалось убедить правителей Сирии и Иконии, что султан, разделавшись с Грузией и ее окружением, перекинется дальше и что лучше предупредить султана и самим выйти ему навстречу, навязав тем самым свою волю, чем ждать, пока султан приготовится к спокойному и верному осуществлению своих замыслов. К сирийским войскам Эль-Ашрафа присоединилась армия Кей-Кубада, и поход начался.
Джелал-эд-Дин встретил этих новых неожиданных для себя врагов около Эрзинджана. Союзные войска выстроились для боя. Джелал-эд-Дин поразился не столько численностью войска, вернее, его малочисленностью, сколько видом. Тридцать тысяч прекрасно вооруженных воинов сидело на породистых арабских конях. В чем, в чем, а в лошадях Джелал-эд-Дин понимал толк. За каждую лошадь вражеской армии султан отдал бы сотню низкорослых хорезмийских лошадок. Да что лошадок, наложниц из своего гарема не пожалел бы султан! Виделась даже издали стройность и резвость арабских коней. Сбруя и вся выкладка войск очаровала султана. Ему хотелось не сражаться с вражеской армией, а командовать ею. Да, встать во главе этих тридцати тысяч и выйти навстречу монголам. Кто устоял бы тогда против этих всадников на конях, которые кажутся крылатыми, настолько они легки и неутомимы. Эта крылатая армия смела бы, подобно тому как ветер сметает мусор и сухую листву, всех монголов, сидящих на их кургузых, низкорослых, некованых лошадях.
Как чревоугодник мучился бы, увидев изысканную редкую пищу, как женолюб предвкушал бы сладкую ночь с невиданной до сих пор красавицей, так Джелал-эд-Дин мучился от желания иметь такую армию, которая теперь выступала против него самого.
Но вместо того, чтобы командовать столь образцовым войском, Джелал-эд-Дину предстояло сражаться против него. Оно готово двинуться с минуты на минуту, ждет только сигнала, и тогда…
Джелал-эд-Дин оглянулся на своих хорезмийцев и побледнел. Его войско перед лицом стройных и четких колонн было похоже на сбившийся в кучу табун или, еще вернее, на отару. Впервые в жизни султан почувствовал около сердца неприятный, липкий, сосущий холодок страха. Ему вдруг расхотелось принимать участие в предстоящем неизбежном сражении, ему вдруг вообще расхотелось воевать, и, если бы была хоть какая-нибудь возможность, султан постарался бы избежать навязанного ему сражения. Но ничего нельзя было сделать в эту минуту, потому что там, где стояли враги, взметнулись облака желтоватой пыли, это значит, враги пошли и нужно вынимать саблю из ножен.
Еще пять минут назад Джелал-эд-Дин мечтал развеять войска монголов, подобно тому как ветер разметает сухие листья и мусор. Теперь он убедился, что атака арабских коней и правда похожа на сильный ветер, но только роль сухих листьев и мусора пришлось играть хорезмийцам. Они в одно мгновение были смешаны, сметены и обращены в бегство.
Джелал-эд-Дину приходилось бегать от монголов и даже, как это было недавно, от грузин. Но никогда еще он не показывал спину единоверцам. Словно вихрь закружил его в своей воронке и, безвольного, бессильного, понес по степи, так что ничего не оставалось, кроме как надеяться на судьбу.
Поняв ли бессмысленность всех своих войн, султан почувствовал тяжелую тягучую усталость, от усталости ли все его войны показались ему бессмысленными, только султан Джелал-эд-Дин понял, что ему надоело все. Эти нелепые сражения в горах, у жалких грузин, эти мелкие войны с ничтожными меликами, имена которых неизвестны никому на свете, кроме подданных в их крохотных государствах!..
Был Чингисхан, был враг, с которым надлежало сразиться, но теперь поле битвы опустело для Джелал-эд-Дина. Конечно, можно иной раз и от ничтожества получить пощечину, можно и наказать его примерным образом. Но это все мелкая возня. Нет достойного противника, нет и охоты воевать. А так как до сих пор весь смысл жизни для Джелал-эд-Дина был в войнах и вся его жизнь была одна беспрерывная война, то с потерей вкуса к войне он потерял вкус и к самой жизни.
Освобождение родины и спасение исламского мира! Эта заветная цель стала вдруг почему-то неинтересной и ненужной. Точно лопнула внутри какая-то жилка, какая-то струна, и все в душе султана обмякло, ослабло и разболталось.
Перестав глядеть вдаль, султан придирался ко всему, что было вблизи, перед глазами. Он сделался мелочным без причин, досаждал своим приближенным придирками. Эти придирки, подкрепленные властью, превращались в непонятную жестокость. Если раньше придворные трепетали перед султаном, то теперь они его стали просто бояться. У султана появилась излишняя подозрительность, он странно присматривался к каждому из приближенных, словно бы догадывался о чем-то и опасался чего-то.
Особенно подозрительно и придирчиво относился султан к своему старому «ангелу-хранителю», визирю Шереф-эль-Молку. Усомнившись однажды в его верности, Джелал-эд-Дин уж не мог быть доверчивым со своим соратником, хотя жизнь и не подтверждала затаенных сомнений. Все, даже выражение верности, раздражало Джелал-эд-Дина и приводило в ярость, которая усугублялась тем, что ее приходилось сдерживать.
Султан замкнулся, отстранился ото всех. Все казались ему заговорщиками, недоброжелателями, ждущими смерти своего повелителя, а может быть, даже собирающимися ускорить ее приход. Султан с каждым днем увеличивал охрану, а мамелюкам приказывал шпионить друг за другом.
В Квабтахевском монастыре монахи хлопотали над излечением раненой Цаго. Лекарь-монах не отходил от больной, и дело шло на поправку. Рана затянулась, больная заметно ожила, чувствовалось, что сила в ней прибывает с каждым днем.
Но чем дальше уходила болезнь, чем здоровее становилась Цаго, тем больше и мучительнее она думала о потерянных муже и сыне. Каждый день она расспрашивала у монахов, не слышно ли чего о судьбе родных, но никто не мог ее обнадежить, никто не мог порадовать доброй вестью. В конце концов она отвернулась к стене и перестала принимать пищу.
Ее пытались поить и кормить насильно. Но если удавалось влить ей в рот немного влаги, то с едой было труднее. Больная начала слабеть. Совсем было зажившая рана открылась снова. Напрасно лекарь прикладывал к ране разные целебные травы, напрасно умащал ее разными хитрыми мазями. Болезнь шла изнутри, от души, от сердца, и с ней ничего нельзя было поделать при помощи мазей и трав.
Цаго перестала не только есть, но и спать. Вернее, она все время находилась в каком-то оцепенении, в полузабытьи. Иногда ей мерещились муж и сын. Она поворачивалась, встрепенувшись, но, видя все того же лекаря, снова сникала, и ей становилось еще хуже.
Иногда ей мерещился Джелал-эд-Дин с луком в руках. Он прицеливался в нее, чтобы застрелить, и тогда она вскрикивала в ужасе, начинала плакать и кричать, проклиная себя в этих причитаниях за то, что не сумела убить султана и упустила его из шатра живым.
Цаго чувствовала, что она не жилица на этом свете, и ей очень захотелось увидеть свою родную Ахалдабу. Горько было бы умереть, не взглянув еще раз на милые места, где прошло детство, на отчий дом, не прикоснуться к холодным камням порога, не прикоснуться щекой к шершавой коре старой айвы…
Больная попросила через лекаря, чтобы пришел игумен, и, когда тот пришел, начала говорить:
— Все равно мне никогда не отплатить вам добром за добро, которое вы для меня сделали. Видно, уж не успею. А беспокойства со мной и так вам хватило. Зачем я буду лежать здесь и утруждать вас, когда все равно конец мой известен. Отпустите меня домой. Я возьму в дорогу ваших лекарств, там, в деревне, у меня есть мать, она будет ухаживать за мной. В родном доме и стены помогают, говорит поговорка, я верю, если я подышу воздухом моей Ахалдабы, то мне станет легче. Отпустите меня домой.
Игумен посоветовался с лекарем. Они ушли в соседнюю келью и долго там совещались. Лекарь сказал, что надежды на излечение все равно нет никакой, так что хуже не будет. Но, может быть, перемена места отвлечет больную женщину от ее тоски, съедающей организм, и выйдет польза. Игумен возвратился в келью Цаго, чтобы сообщить свое решение.
— Мы отпустим тебя, если ты так настаиваешь. Может быть, и правда руки матери и воздух детства помогут больше, чем мы и наши лекарства. Но только не отказывайся от лекарств. Возьми их с собой. Принимай, как скажет лекарь, а больше всего уповай на бога. Молись, и он пошлет тебе исцеление. Бог с тобой, иди с миром. Я скажу, чтобы проводили тебя.
В дороге Цаго приободрилась и уговорила провожатого повернуть обратно с половины пути. Но бодрость ее оказалась обманчивой. Постепенно долгий путь утомил Цаго, и ей становилось все хуже и хуже. Ее начало знобить, во всем теле она почувствовала ужасную слабость, последние силы уходили, и удержать их было нельзя. В ушах начало монотонно звенеть, а глаза застлало туманом.
Едва держась на лошади, с усилием поднимая голову, чтобы оглянуться вокруг, Цаго в сумерках кое-как доехала до Ахалдабы. Она узнала родное село. Розовели призрачные, словно висящие в небе, очертания гор, от зеленых садов тянуло душистым дымком, и на какое-то мгновение Цаго почувствовала в себе свежие силы. Губы ее тронула слабая улыбка. Цаго отпустила поводья и распахнула руки, словно хотела обнять и этот ветерок, и эти сады, и эти далекие горы и все, что дорого было с детства. Но тут в глазах потемнело, горы странно покачнулись, Цаго сползла с седла и упала на землю около смирно стоящего коня. Конь, почувствовав недоброе, начал бить копытом, потом громко и жалобно заржал.
На земле Цаго пришла в себя. Она лежала неподвижно, глядя в небо, в котором кое-где зажглись звезды. На земле стояла тишина. Цаго подумала, что так неподвижно она могла бы пролежать долго, долго, что лежать так лучше, чем ехать на коне или делать что бы то ни было. Прямо над Цаго мерцала голубенькая звездочка. Если она сейчас упадет, загадала Цаго, то я умру, и стала не отрываясь глядеть на звезду. Вдруг издалека донеслось бренчание пандури и зародилась тихая песня:
Ахалдаба, Ахалдаба,
Вдали рублю врагов,
Осталась девушка одна
У милых берегов.
Цаго подумала, что это ей снится детство, и она снова девочка, и это звездное небо — ее вышивка, и нужно вышивать небо, расстелив, расправив его на коленях. А соседский юноша Ваче поет эту песню, и можно тихонько подпевать ему, не оставляя вышивки.
В зеленом платьице она,
Как гибкая лоза,
Нет, не враги убьют меня,
Пронзят ее глаза.
Цаго казалось, что она поет, хотя на самом деле она только шевелила губами. Вдруг в сердце ударила такая боль, точно снова вонзилась стрела султана Джелал-эд-Дина. Цаго громко крикнула, а потом застонала.
Нет, песня не приснилась бедной Цаго. Слепого Ваче прибило наконец к родному дому, и он жил теперь в Ахалдабе. Подолгу он бродил вокруг деревни по тропинкам, бренча на пандури и что-нибудь напевая. Сквозь бренчание пандури Ваче услышал крик и стон. Он перестал играть на пандури, перестал петь, прислушался. Стонали совсем близко, стонала женщина. Ваче расслышал даже, что женщина назвала как будто его, Ваче, имя. Значит, попавшая в беду женщина видит меня, подумал Ваче, и зовет на помощь. Живее застучал он вокруг себя палкой, обшаривая землю, выбирая путь. Вот фыркнула лошадь, вот зазвенела уздечка. Каждый звук различал Ваче. Вот снова охнула от боли женщина, и снова послышался протяжный стон.
— Кто ты, где?
Ваче отбросил палку и начал шарить по земле руками. Однако под руки попадали только камни да трава, пробившаяся между ними. Стон раздался левее. Ваче тоже начал шарить левее. Он полз теперь на коленях, а руками искал, обшаривая вокруг себя и спрашивая в темноту:
— Кто ты, где?
— Ваче, это я. Это я, Цаго. Помоги мне. Я здесь лежу на земле, здесь, левее, иди сюда.
— Цаго! Что с тобой, как ты здесь очутилась?
Руки Ваче все продолжали лихорадочно шарить, а сам он торопливо продвигался на коленях по жестким камням и наконец упал, запнувшись за крупный камень. Но упал он так, что его руки уже достали до бедной Цаго. Он начал ощупывать шею, уши, лицо. Лоб Цаго был весь в липкой испарине. Он поднял голову больной и уставился пустыми глазницами, словно вечная темнота должна была расточиться в этот миг, рассеяться как дым перед великим, пронзительным желанием Ваче — увидеть.
Цаго открыла глаза и увидела устремленные на себя жуткие пустые глазницы.
— Ваче! Как ты был красив, какие у тебя были глаза, Ваче!
В сознании Цаго мгновенно пронеслись картины детства и юности, и повсюду, что бы ни вспомнилось, присутствовали глаза Ваче, прекрасные глаза, в которых всегда была какая-то робость, что-то невысказанное и, кроме того, глубокая затаенная ласка.
Цаго потянулась ладонями к лицу Ваче, чтобы загородить ужасные пустые глазницы, но у нее не хватило сил приподняться, она снова откинулась на спину, и руки ее упали, как тряпочные.
— Ваче! Я умираю, я сейчас умру.
— Что ты, Цаго, зачем ты так говоришь. Я сейчас позову народ, сбегаю за твоей матерью, мы унесем тебя в деревню, в твой дом.
— Не надо, никого не зови. Пока ты сходишь, я умру. Я не хочу умирать одна.
— Хорошо, я не уйду, но чем же тебе помочь?
Ваче беспомощно суетился, ощупывал Цаго и наконец, верно почувствовав что-то, замер, держа в своих руках руку умирающей Цаго. Он услышал, как из руки уходит жизнь.
— Ваче, прости меня, — прошептала Цаго, и это были ее последние слова.
— За что, за что простить, что ты такое говоришь? Разве ты в чем-нибудь передо мной виновата?
Но Цаго уже не слышала. Еще беспомощнее Ваче повернул голову к дороге. Но по дороге никто не шел и не ехал. Тишина стояла вокруг, только звякала уздечка да фыркал в стороне конь. Ваче снова ощупал лицо Цаго и понял, что она ушла. Скорее прижал он ухо к груди. Тишина стояла и в Цаго. Мертвая черная тишина воцарилась вокруг. Если бы Ваче мог видеть, он увидел бы, подняв голову, что как раз над умершей светится и мерцает небольшая голубая звездочка, на которую еще так недавно загадала Цаго свою жизнь или смерть. Может быть, небо не показалось бы Ваче похожим на пеструю детскую вышивку, но звезду он увидел бы обязательно, потому что она стояла как раз над тем местом, где лежала Цаго, как раз над ее лицом.
Неожиданно к Торели зашел хозяин. Обыкновенно, если было нужно, Несеви вызывал поэта к себе. Не было еще ни одного случая, чтобы начальник канцелярии султана приходил в шатер к пленным. Несеви показался Торели еще более хмурым и раздраженным, чем в прошлый раз.
Торели, растерявшись, не успел даже предложить гостю сесть, как Мохаммед сел сам. На стол перед Торели он положил большую тяжелую книгу.
— Что тревожит моего счастливого господина? — спросил Торели неожиданного гостя.
— У такого верного слуги, как я, могут быть только те же заботы, что у повелителя и господина. Я болею болезнями султана, думаю его думами, печалюсь его печалью. Когда бог разгневается на человека, он шлет одну беду за другой. Мало было несчастий великому, благородному Джелал-эд-Дину, обрушилось еще одно несчастье: умер самый любимый сын султана, и эта печаль теперь для него острее ножа.
Торели догадывался, что султан где-нибудь здесь, поблизости. Каждый раз перед его приездом появлялось много новых людей, высматривающих, выспрашивающих и вынюхивающих все вокруг, потом появлялась и личная вооруженная стража. Вот уже два дня, как мамелюки наводнили лагерь.
— Про какого сына вы изволите говорить, господин? — спросил поэт.
— Самым любимым сыном султана был Душхан. И вот он неожиданно умер. Все знают, нечего скрывать и от тебя, что Душхана родила жемчужина султанского гарема — красивейшая из земных женщин. Когда султан увидел, что лучшая его наложница забеременела, отдал ее рабу своему Акашмолку в жены. Значит, Душхан родился как бы сыном Акашмолка. Но все знали, что она родила через шесть месяцев после свадьбы. Да и ребенок, когда подрос, сделался вылитым Джелал-эд-Дином. Султан любил его больше всех своих законных детей. Султан не чаял в нем души, и вот любимец неожиданно скончался. Врачи не сумели помочь больному мальчику, и Джелал-эд-Дин велел зарубить всех врачей.
— Но может быть, врачи не виноваты?
— Э… В гневе султан не знает ни виноватых, ни правых. В этом его, в этом и наша беда. — Несеви тяжело вздохнул. — Сейчас султан не помнит ни времени, ни самого себя. Он не отходит от тела сына, все время плачет и скрежещет зубами.
Несеви пододвинул книгу к Торели.
— Неудачи султана, превратности судьбы ввергли меня в раздумье. Ты поэт и знаешь, что ничем нельзя так облегчить душу, как высказав свою печаль другим. Если же человек изольет свою душу в стихах, то это еще лучше. Ты сейчас удивишься и, может быть, даже подумаешь что твой хозяин выжил из ума. Но удивляться нечему. Иные топят свое горе в вине, стараются забыться в кутежах и развлечениях. Другие ищут забвения в чтении книг, третьи пишут сами.
Эти стихи я пишу для себя. Я не хочу, чтобы они ходили по свету. Наше время богато настоящими поэтами. Кого же я удивил бы моими беспомощными худосочными творениями. Слова в стихах должны звенеть как сабли, состукивающиеся в бою, а мои стихи похожи, верно, на скрип покривившегося колеса. Но все же ты, как поэт, знаешь, что если уж человек занимается стихоплетством то непременно рано или поздно он покажет кому-нибудь свои каракули. Я первому и последнему хочу показать стихи тебе, Торели. Ты будешь их первый ценитель. Ты прочитаешь эту книгу и скажешь, чего стоит это мое увлечение, оправдано ли чем-нибудь появление этих стихов на свет, кроме того, что они утоляют мою печаль в то время, когда я их сочиняю.
Торели смутился и ничего не ответил. Он испугался, вдруг стихи очень плохи, а придется говорить правду. Или придется лгать, чтобы не обидеть своего хозяина, от которого он в общем-то не видел зла.
В то же время Торели с надеждой подумал, что Несеви — опытный, мудрый человек, не может быть, чтобы он написал какую-нибудь глупость, как это случается с иными старцами. У Несеви хороший вкус на чужие стихи. Наверное, в своих он сумел бы отличить хорошее от плохого, не принес бы постороннему человеку явной дряни. Торели, не торопясь, начал листать книгу. После первых же стихов он понял, что догадки его верны. В стихах Несеви оказалось много точных наблюдений и глубоких мыслей. Глубокомыслие стихов было облечено в строгую стройную форму. Сочинитель их был умудрен не только житейской и философской мудростью, но и мудростью художника, понимающего красоту сопоставления, противопоставления, контраста, резкого смещения или, напротив, плавности. В стихах Несеви было все, что можно было найти у самого блестящего и прославленного поэта. Но не было в них одного — полета, порыва, самозабвения, того восторга и того самозабвения, которые владеют творцом, когда он пишет стихи, и которые чудесным образом передаются читающему и овладевают им.
Стихи Несеви были как бы чучела птиц, где уцелело каждое перышко, где все так же изящно, как у живой птицы, но полета нет и никогда уж не будет, но горячего трепетания под перьями нет и никогда не будет, но огня в глазах нет и никогда не будет. В стихах Несеви было все, но не было жизни.
Книга элегий Несеви была навеяна и проникнута печалью, вызванной сознанием тщеты жизни, непостоянства судьбы, бесполезности и бессмысленности труда и борьбы, а также и самоотречения во имя якобы высоких идеалов.
Бесконечные сетования придавали книге монотонность, делали ее однообразной, если не скучной. Однако Торели внимательно прочитал все от строки до строки, не поднимая головы, не отрывая глаз. Когда же поднял глаза, смутился и растерялся. Вместо властного хозяина, старого делового человека, отягченного мудростью, наделенного многими достоинствами и трезвым чувством собственного достоинства, перед Торели сидел провинившийся ребенок, ждущий с робостью, накажут его за проказу или простят. Несеви виновато глядел в глаза поэту, точно от слов поэта зависело, быть Несеви дальше или не быть.
Смущение Торели Несеви понял по-своему. Поэтому он торопливо предупредил:
— Не говори сейчас ничего. Не надо. Я оставлю эту книгу. Прочитай ее еще раз, а мнение свое напиши. Говорить правду в глаза всегда труднее, чем излагать ее на бумаге, поэтому прошу тебя не как пленника и раба, а как коллегу и друга, напиши все, что думаешь, только всю правду, и плохое и хорошее. Ты поэт и понимаешь, что значит искреннее, правдивое слово. Я не честолюбив, лесть мне не нужна. Я ее ненавижу, как чуму, и еще хуже чумы. Скажи мне правду.
Несеви поднялся, встал и Торели.
— Если ты не совсем уморился за чтением моих стихов, проводи меня, пройдемся по свежему воздуху.
Не дожидаясь согласия, Несеви пошел к выходу.
На небе светила луна. В безмолвном зеленом свете спали шатры лагеря. На каждом шагу бодрствовали стражники. Они заступали дорогу идущим, но, узнав Несеви, кланялись и пропускали секретаря вместе со спутником.
Вдруг началось некоторое смятение. Несеви резко остановился и прошептал:
— Спрячься куда-нибудь. Султан!
Торели юркнул в складку шатра, оказавшегося поблизости, и спрятался там за мохнатый полог. Сердце Торели колотилось бешено. Он дышал, как будто пришлось бежать на высокую гору. Вот уже пять лет мечтал Торели об этой встрече, сколько раз представлялось ему в одиноких мечтах, как он бросается на султана, хватает его за горло так, что никто ничего не успевает сделать… Или нет. Он выхватывает из ножен собственную саблю султана и прокалывает ему горло, потому что, может быть, под одеждой кольчуга, а тут нужно действовать быстро и наверняка. Представлялось по-разному, но всегда одно и то же: он, Торели, за позор своей родины, за ее разорение, за кровь и слезы… И вот когда действительно представился случай, тот же самый Торели, как жалкий трусишка, юркнул в какой-то темный шатер, сбежал, вместо того чтобы встретиться лицом к лицу.
У входа в шатер прошелестело, обдало ветром от движения человека, прошедшего мимо. Вошедший прошел на середину шатра и зажег небольшой светильник. И тогда Торели увидел, что посредине шатра стоит маленький гробик, а вошел не кто иной, как султан Джелал-эд-Дин. Султан стоял лицом к Торели. До него было два прыжка. Только бы не споткнуться обо что-нибудь на полу, о складки кошмы, о низкий столик. И сразу в горло, обеими руками. Повалить на землю. Главное, чтоб не успел крикнуть. Сейчас или никогда.
Джелал-эд-Дин вдруг повадился на колени и, раскачиваясь из стороны в сторону, начал бить себя кулаками по голове. На коленях он ползал вокруг гробика, ударялся о землю головой, потом вдруг начинал целовать маленькие пальчики сына, его вьющиеся волосы, закрытые глаза.
Только сейчас еще тело Торели было как сильно сжатая пружина, готовая разжаться и стрельнуть в султана всей своей упругой силой. Но вот пружина странно обмякла. Поэт опустил руки от груди, ноги странно онемели, а к горлу поэта подкатились слезы. Поэт даже всхлипнул невольно, и этот всхлип услышал Джелал-эд-Дин.
Султан резко отпрыгнул от гроба, выхватил саблю и огляделся. Ничего не было видно. Ловко поворачиваясь на месте вокруг себя, Джелал-эд-Дин начал подвигаться к выходу. Теперь, с какой стороны ни прыгай, все равно наткнешься на острую саблю султана, настолько быстро он поворачивался, защищаясь саблей. Дойдя до выхода, султан выскочил из шатра.
Торели облился холодным потом. Как все было возможно. Минута, мгновение, человеческая жалость погубили все. А теперь надо исчезнуть, потому что шатер сейчас окружат, и тогда гибель, гибель бессмысленная, бездарная и напрасная. Поэт нащупал ту же складку в шатре, через которую вошел, и выскользнул наружу. Несеви, не видевший ничего, что произошло в шатре, был уже здесь. Он схватил Торели за руку и увлек его в тень другого шатра, а затем и дальше. Умудренный царедворец, он знал, что не всегда следует попадаться на глаза своему господину.
Все тираны кончают одинаково. До последнего дыхания, со все возрастающим фанатизмом они стараются идти вперед, продолжают дело, которое уже проиграно. Почему-то они последними понимают, что дело их проиграно и что нужно либо уходить, либо менять игру. Уже все поняли бесполезность борьбы, бессмысленность жертв, бесплодность усилий, и только кому надлежало бы понять все это в первую очередь, упорствуют и с прежней волей двигаются сами, увлекая за собой все окружение, а иногда и целые народы, хотя движение это по наклонной, вниз, к неизбежной пропасти.
То, что дело проиграно, они чаще всего не понимают до конца, до последней минуты, когда уже поздно, когда уже не успеешь отшатнуться от разверзшейся бездны.
Во время головокружительного всеобщего движения к гибели редеют ряды сопутствующих. Те из царедворцев и соратников, кто похитрее, поосторожнее, стараются вовремя отдалиться, отойти в сторону, в тень, зацепиться за камень или куст, чтобы повелитель, а вместе с ним и все его окружение катились дальше одни. В это время тираны особенно жестоки к колеблющимся и пытающимся остановиться. Они беспощадно расправляются с изменниками, а на их месте появляются новые люди, карьеристы, временщики.
Первыми покидают властелинов те, кто стоял к ним ближе всего, кто был связан с ними всей жизнью, с кем делились и радости побед, и горечь поражений. Отступничество самых близких соратников — верный признак того, что дело обречено и гибель его близка. Но тираны не задумываются над истинными причинами отступничества соратников и друзей. В измене они видят только измену. В предательстве видят только предательство и поэтому наиболее жестоко карают тех, кого до этого больше любили, кто не раз рисковал жизнью ради того же общего дела, пока оно было еще крепко, а не клонилось к закату, не катилось вниз.
Джелал-эд-Дин обосновался в Тавризе. Утихла острая боль, вызванная смертью сына. Жизнь вошла в берега. Султан женился на дочери атабека Саади, затмевавшей своей красотой всех девушек Тавриза.
Юная красота молодой жены, ее неопытность в делах любви, ее наивность, непосредственность странно омолодили султана, вернули ему пылкость юноши, влили новые силы, на которые, по правде сказать, давно уж не рассчитывал султан.
Джелал-эд-Дин предался любви. День и ночь проводил он в опочивальне с молодой женой, забывая о своей армии, о всех государственных делах и о всем белом свете.
Но однажды ему приснился сон, который сразу заставил вспомнить всю прошедшую жизнь, а заодно и подумать, как жить, что делать дальше.
Джелал-эд-Дину приснился Судный день. Как известно, придется проходить, согласно учению Магомета, по узкому мосту над вечной огненной пропастью. И вот султан смело взошел на узкий мостик, и тотчас невероятная тяжесть навалилась на султана. Невозможно было сделать ни одного шага. Скрепы мостика затрещали, готовые разорваться, и мост прогн