начало         Папуна Чивадзе с теплой усмешкой послал прощальный привет красному отсвету уже невидимого, но еще ощутимого солнца, укоризненно погрозил расщелине, в которой растворился беркут, и, вздохнув, подумал: «Нехорошо барсу, хотя бы и солнечному, распластываться там, где его не просят, лучше, когда он, разинув пасть, рычит на непрошеных».

Хотел было Папуна порассуждать еще и о том, какую радостную весть везет он «барсу» по имени Георгий Саакадзе, который с таким нетерпением ожидает времени битв и побед. Но именно в этот миг буйволы решили, что пора свернуть вниз, и Папуна повалился на самое дно арбы.

Папуна Чивадзе поправил трясущийся бурдючок, плотнее подложил его под голову, расстегнул кожаный с посеребренной чеканкой пояс, удобнее растянулся на арбе и невозмутимо предоставил буйволам полную свободу сокращать или удлинять путь.

Был Папуна из тех, кого не помнят мальчиком, не знают стариком. И никто не задавался мыслью, почему азнаур Папуна никогда не стремился не только обзавестись семьей, но даже собственной лачугой. Да и сам Папуна никогда не утруждал себя подобными вопросами. «Меньше забот, больше радости», — уверял Папуна, вполне довольствуясь жизнью у своих друзей Саакадзе. Впрочем, подолгу Папуна никогда не засиживался, особенно с появлением у него арбы с двумя буйволами, его первой собственности, вызвавшей в Носте целый переполох.

Сначала Папуна был подавлен обрушившейся на него заботой, но после долгих уговоров единственного родственника Арчила, смотрителя царской конюшни, нехотя покорился. Впрочем, он не переставал сожалеть, что не устоял перед соблазном.

И вот начались путешествия в Тбилиси и обратно в Носте. Перевозил Папуна исключительно добычу удали своих друзей: живых оленей, лисиц, зайцев, шкуры медведей. Свою же долю обменивал неизменно на вино и подарки «ящерицам», как называл он ностевских детей.

Иногда обстоятельства принуждали его и к другим покупкам: одежда приходила в ветхость, копыта буйволов требовали подков, в таких случаях настроение Папуна резко менялось и он сердито думал: «Бог сделал большую глупость, создав буйвола неподкованным».

Досадовал он и сейчас, что волею событий должен торопиться на ностевский базар, а не вдыхать под густыми соснами пряный аромат хвои. Он любил, припав к пушистой траве, следить, как лохматый медведь, ломая сучья, бурча и ухая, деловито направлялся к водопою, как, поеживаясь в желтом мехе, пробегала за добычей озабоченная лисица или как внезапно на извилистой тропе появлялась и испуганно шарахалась в кустарник пугливая серна. Он любил горный лес, полный жестокой борьбы и таинственного очарования.

Вздохнув, Папуна уже хотел перевернуться на другой бок, но буйволы неожиданно ринулись под откос, где дымились разбросанные вдоль ручья костры. Соскочив с накренившейся арбы, Папуна воскликнул:

"Э-хе! С поднимающимся поднимись, с опускающимся опустись! — и проворно перетащил бурдюк к самому большому костру. Пастухи встретили его радостными восклицаниями:

— Победа, Папуна! Победа!

— Хорошо, арбу к Носте направил, друзья ждут!

— О, сколько друзей у Папуна! В Куре рыбы меньше!

— О, о, о, Папуна! Где был? Вот Датуна по вину соскучился.

— Датуна?! Как живешь, дорогой? Царям шашлык пасешь, а сам солнце сосешь?

— Здравствуй, друг! Что долго в Тбилиси сидел, или там солнце вкуснее?

— Солнцем буйволов угощаю, а вино… Э, зачем хвалить сухими словами, разве бурдюк не в пределах ваших глаз?

И Папуна вытряхнул из хурджини на разостланную бурку овечий сыр, лепешки, медную чашу. Любовно похлопывая тугой бурдюк, развязал ремешок, и тотчас из горлышка, булькая, полилась искрящаяся янтарная струя…

Вдоль ручья дергались кривые языки костров, перекатывался гул, набухали тягучие песни, и над долиной густым паром нависал запах кипящего бараньего жира. С дороги, поскрипывая, сворачивали к кострам нагруженные арбы, за ними, под крики охрипших вожатых, брызжа желтой слюной и покачивая на горбах тюки, неровно сползали облезлые верблюды. Загорались новые костры, узкие кувшины опускались в холодный ручей, расстилались бурки, ревущие верблюды валились на душистую траву.

Под хлопанье бичей скатился с откоса, звеня колокольчиками, караван осликов с перекинутыми через спину корзинами.

Свежий ворох сухого кизила притушил костер, а затем, разбрызгивая зеленые искры, яростно взлетело танцующее пламя.

Папуна поднял чашу.

— Да будет здорова красавица Нине!

Дно чаши озарилось прыгающими огнями.

— Спасибо, Папуна, ты прав, дочь красавицей растет.

Лицо Датуна расплылось в улыбку. Он смущенно бросил в столпившихся овец камешком.

— Георгий Саакадзе тоже так думает, — засмеялся молодой пастух.

— Э, дорогой, Георгий и Нино еще дети, пусть растут на здоровье. — И, меняя разговор, Датуна спросил: — Что приятное говорил Арчил? Он еще при царской конюшне живет?

— Э, Датуна, мой брат — горная индюшка, на одном месте любит сидеть. Но когда я пью вино, не люблю разговором о царях портить его вкус. Скажи лучше, как твоя свинья, та, что объелась тутой, родила? Сколько поросят? Крестить приду.

Пастухи расхохотались. Они с удовольствием смотрели на Папуна, но Датуна высказался за осторожность; гзири в Носте не добрее тбилисских — лучше не следовать за правдой, она истощает зрение, и кто из грузин не знает: «Мышь рыла, рыла и дорылась до кошки».

Папуна, хитро щурясь, смотрел на пенившееся в чаше вино.

— Какие новости? Тихо у нас?

— Совсем тихо, только князья Магаладзе все к Носте крадутся.

Заметив замешательство, Папуна умышленно замолчал, пошарил в хурджини, вынул мягкий лаваш и наполнил чаши пастухов веселым вином.

Датуна беспокойно задвигался и наконец с досадой пробурчал:

— Рыба думала: «Многое имею сказать, да рот у меня полон воды».

— Ишак выдернул кол и нанес другим один удар, а себе два, — спокойно возразил Папуна.

Хлопнув от удовольствия руками, пастухи громко расхохотались.

Только Датуна не разделил веселья.

— Давно слухи ходят о волчьем желании Магаладзе, — он сокрушенно перекрестился, — да охранит нас святая Нина! — И, сгорбившись, запахнул свою ветхую чоху.

Папуна искоса взглянул на пастуха:

— Не беспокойся, есть важная причина, почему царь не отдаст Носте. Разве ты забыл, что царь не любит «опасных друзей»? А Носте между Твалади и владением Леона Магаладзе стоит. Зачем лисице окружать себя волками? Вот турки тоже зашевелились, опять плохо пообедали в Иране, спешат домой. А какой путь выгоднее? Конечно, через Картли. Собаки хорошо это знают. Потеряли в драке фески, здесь лечаками хотят прикрыться. Но царь на этот раз решил встретить янычаров по-царски. Поэтому пусть наши молодцы готовят головы, а старики монеты. Видите, друзья, совсем тихо у нас.

— Месяц опять согнул рога, наверно, война будет, — вздохнул седой пастух, разгребая палкой почерневшие угли.

— Напрасно так думаешь, видишь — дым прямо идет, тридцать дней спокойно будет. — Молодой погонщик любовно потрепал лежавшую около него овчарку и подкинул в угасающий костер ворох сухого кизила.

Кто-то в темноте глухо пробормотал:

— Недаром вчера в небе солнце в крови купалось, непременно война будет.

Папуна нарочито весело отмахнулся рукой.

— Три дня назад, после дождя, красная лента на радуге больше всех горела — значит, в этом году много вина будет, не воевать, а пить соберемся.

К костру подошел старик в грубой заплатанной коричневой одежде с чианури под мышкой.

— Э, э, дед, грузина можно вином угостить.

Старик, приветствуя сидящих, взял дрожащими руками наполненную чашу, склонил над нею покрытое глубокими морщинами лицо, выпил большими, отрывистыми глотками и, бережно опустив чашу на траву, медленно вытер губы рукавом оборванной замусоленной чохи. Он не спеша настроил чианури и запел дребезжащим, тихим голосом.

— Э, старик, вино князей вызывает скучные песни, а тебя угощает друг. Пей на здоровье и расскажи что-нибудь. Наверное, очокочи встречал?

Старик посмотрел на Папуна слезящимися глазами.

— Сам встречал, и одишец Джвебе один раз тоже видел. В деревне Джвари, к Одиши ближе, на реке Ингури, внизу горы Охачкуа, отдельно от людей, в каменной башне два брата Пимпия живут. Нодар заболел, дома сидел, а князь Цебельды Хвахва Маршания знал — золота много у Нодара, ночью напал… Тоже, как сейчас, месяц в другую сторону светить ушел, совсем темно было. Нодар долго дрался, золото жалел, Хвахву убил и сам на кинжале умер…

Вокруг костра стали собираться пастухи, аробщики, купцы; кутаясь в мохнатые бурки, подходили погонщики и затаив дыхание, жадно, с боязливым любопытством слушали старика.

— …Джвебе ничего не знал, в горном лесу зверей ловил, очень любил это дело, а когда про смерть брата узнал, совсем башню бросил, на Охачкуа за оленями ушел. Больше никто к башне не подходил, боялись. Каждую ночь там Нодар и Хвахва золото считают… Джвебе горе в оленьей крови топил. Очень любил это дело… Раз оленя встретил, большой олень, рогами звезды шатал. Очень удивился Джвебе, все же оленя убил, притащил под дерево, зажег огонь. Кушать хочет, а огонь мясо не жарит, — криво, как сейчас, горел. Джвебе на бога сердиться начал, а за грабом хохот слышится. Обернулся Джвебе, зубами заскрипел; два высоких, как башня, человека стоят, волосами, как буркой, покрыты, ноги — в копытах, на каждой руке — по девять железных пальцев, а ногти крючками висят. Черные губы в зеленой пене кипели, а глаза, как у тебя, пастух, темноту резали…

Многие недоверчиво покосились на быстро крестившегося пастуха.

— …Джвебе сразу узнал очокочи. Мужчина сбоку заходит, женщина оленя просит, — от голоса деревья согнулись. Только Джвебе всегда умным был, хорошо знал, кто слово скажет, ум потеряет. Крепко молчал. Тогда очокочи-мужчина сказал женщине: «Когда Джвебе уснет, я его кушать буду, а тебе оленя отдам». Только Джвебе всегда умным был, долго не спал. Очокочи устали, первыми заснули, а Джвебе кинжал поставил, потом буркой накрыл, а сам за грабом спрятался, лук наготове держит. Долго сидел, плохая ночь была, ветер все звезды сбросил, шакалы от страха смеялись. Очокочи первым встал, на бурку бросился, но вместо Джвебе кинжал почуствовал. От крика очокочи мертвый олень на ноги вскочил. Обиделся Джвебе, — хороший охотник был, — одной стрелой оленя обратно уложил, другой очокочи ранил. Женщина рассердилась, прыгать начала: «Разве я не говорила — Джвебе твердый нрав имеет. Зачем его трогал?» Потом стали просить еще одну стрелу пустить, только Джвебе всегда умным был, хорошо знал: если сто стрел не выпустить, после второй очокочи еще сильней будет. Крепко молчал. Тогда очокочи, как волки, завыли, земля дрожать начала, птицы с веток упали, из глаз очокочи град пошел… Джвебе всегда хорошим охотником был, только оленя поднять не мог. Рога отрубил и вниз ушел. Как раз в башню Нодара попал, с тех пор там остался жить…

В эту зиму я у него был, оленьи рога на стене сами синий свет дают. Долго вместе с Джвебе у очага сидели, про очокочи рассказывал. Сразу ветер в стены прошел, дверь в кунацкую сорвал, а там Нодар и Хвахва в белых папахах золото считают. Ссориться начали… Рассердился Джвебе, — всегда умным был, — схватил горящую палку и в кунацкую бросил… Мертвые тоже рассердились, скрипеть начали…

Темноту прорезал монотонный скрип. Голос старика оборвался.

У костра, давя друг друга, вскочили пастухи и, крестясь и хрипло бранясь, запустили головнями в темноту.

Папуна хладнокровно поднял голову.

— Спрячь кинжал, Датуна… Слышишь? Это наш Гиви. Ни один Хвахва так не скрипит, как арба Гиви. Что, по скрипу арбы не чуствуете, какой человек едет? Гиви, Гиви!

У откоса, в отблесках костра, показалась нагруженная арба. Гиви, расставив ноги, сжимая кинжал, изумленно оглядывал перепуганную толпу.

— Гиви, дорогой, спустись сюда, какое вино!

С трудом сдерживая буйволов, Гиви с арбой скатился вниз.

— Ты, что Папуна, святой? Иначе как можешь одним бурдюком всех ишаков напоить?

— Э-э, Гиви, когда успел поумнеть?

Но веселое появление Гиви уже никого не развлекало. Поеживаясь и крестясь, пастухи поспешно сгоняли баранту, купцы расходились по своим караванам, где торопливо крепили тугие вьюки. Погонщики, перевязывая товары, произносили заклинания. Широкоплечий купец, насупив брови, быстро достал из кармана чеснок и насильно засунул своему коню в рот. Мальчик-погонщик дрожащими руками нахлобучил куди — войлочную шапочку с нашитым черным крестом.

Папуна, насмешливо посматривая на перепуганных ночевщиков, встал, лениво потянулся, встряхнул похудевший бурдюк и весело крикнул:

— Э, э! Горийский караван первый убежал. Выпьем перед дорогой остаток вина, чтобы очокочи в него не плюнул. Будь здоров, старик. Как звать тебя? Бадри? Хорошее имя Бадри. Куда едешь? Никуда? Так садись ко мне на арбу. Ностевцы сказки любят, только не пугай, рассказывай веселые, те, что прячутся за твоими седыми годами.

Побледневшая ночь уходила нехотя, медленно, цеплялась за скользкие выступы, путалась в причудливых очертаниях гор и вдруг оборвалась в ущелье, где бурный поток яростно перепрыгивал через глыбы, разбрасывая метущуюся пену. В сизых дымах запада, в оранжево-лиловой пыли качнулся померкнувший месяц. На голубой сафьян выползло еще холодное солнце и золотыми лапами прикрыло сторожевые башни.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В голубом тумане Дидгорских вершин настороженно притаились остроконечные сторожевые башни, а у подножия в прозрачной речке отражается живописное Носте. Издали оно кажется грудой развалин, потонувших в зелени. Взбегая от цветущей долины, по горным уступам гнездятся, хаотично сплетаясь, словно испуганные набегами врагов, неровные домики. Виноградными лозами свешиваются деревянные террасы, узорные балкончики.

Кривая, извилистая уличка, огибая домики, сползает к шумной Ностури. Узкие проходы между домиками изрыты рытвинами, затрудняя движение даже одиночным всадникам. На вспененной поверхности речки качаются тени сгорбленного моста, а дальше, под каменистым берегом, извивается серой змеей горная дорога. Толстым войлоком лежит на ней вековая пыль.

Носте, находясь в центре царских селений Верхней Картли, сосредоточивает торговлю окрестных царских владений, монастырей и княжеских крестьян маслом, шерстью, мехом, кожей и привозным шелком.

Раз в году, когда ранняя осень еще золотит верхушки деревьев, большой шумный базар заполняет все Носте. Кроме помощи в купле и продаже, базар приносит большую радость встреч. На базар вместе с товарами привозят новости. Базар — проба ума, ловкости и удали.

Уже за несколько дней слышатся удары топора, визг наточенной пилы, перестуки молотков и над пахнущими свежим деревом лотками развеваются пестрые ткани.

В центре базарной площади — обширные царские навесы. Около навесов на обильно политую землю уже сгружают под зорким взглядом нацвали, гзири и надсмотрщиков привезенные из окружных царских деревень отборную шерсть, шелк и кожу.

Еще солнце не успело высушить росинки на листьях ореховых деревьев, нависших над базарной площадью, как на нее со всех сторон потоком хлынули караваны. И сразу вспыхнули яростные стычки за выгодные стоянки.

Купцы, вожаки, погонщики, чабаны, аробщики и караван-баши, не скупясь на соответствующие пожелания, с боем располагались на завоеванных местах. И, словно держа сторону хозяев, ослы, буйволы и лошади, тесня друг друга, лягаясь и бодая, наполняли площадь воинственным ревом. И только верблюды, раскачивая на горбах пестрые тюки, молча и равнодушно оплевывали и хозяев и соседей.

Тбилисский караван захватил центр площади, поспешно разбил шатер, и у груды тюков засуетился купец Вардан Мудрый — невысокого роста, плотный, с вкрадчивыми движениями, с сединой в черных волосах, с мягкой располагающей улыбкой.

Толпа покупателей окружила этот навес и, точно загипнотизированная, смотрела на Вардана, изрекающего торговые истины.

Гул, точно горный ветер, перекатывался через базарную площадь.

Грузный нацвали с надоедливо шевелящимися усами, точно щупальцами, улавливал каждую утаенную от пошлины шерстинку. Его зычный голос слышался во всех концах базара, где его помощники собирали обильную пошлину с проданных товаров. От курицы до верблюда, нагруженного товарами, все было в поле зрения торговой полиции.

Протиснуться сквозь базарную сутолоку, казалось, было не по силам даже пешеходу, но арба Папуна невозмутимо ползла вперед. Двигаясь за Папуна, Гиви не сумел сдержать разошедшихся буйволов и врезался с ними в навес. Под звон кувшинов хозяин навеса яростно сыпал далеко не двусмысленные пожелания. Но его зычный голос тонул в радостном гуле:

— Папуна, Папуна приехал!

— Какие новости, откуда деда взял?

Папуна, стоя на арбе, глубокомысленно хмурился, сдвигая на затылок войлочную шапочку, хитро щурил глаза.

— Чтоб твоим буйволам волк ноги отгрыз, чтоб змея к ним под хвост залезла! — надрывался хозяин навеса.

— Э, купец, не жалей кувшинов, а то турки в них твое золото унесут. Эй, маленькие «ящерицы», — подмигнул Папуна столпившимся у его арбы детям, — помогите кувшинному человеку перебить оставшиеся кувшины, пусть турки со злости лопнут.

— А персы не скачут за твоими шутками?

— Может, Чингис-хан из гроба вылез еще раз у нас повеселиться?

Много заманчивых предположений могли бы высказать ностевцы, но буйволы неожиданно дернули арбу, вернули Папуна к его любимому положению и упрямо двинулись вперед.

Мимо Папуна поплыли меры зерна, головки сыра, белеющие в высоких плетеных корзинах, глубокие кувшины с душистым медом, пирамиды чуреков на деревянных подставках, широкие чаши, переливающиеся нежные краски фруктов, желтые, лиловые и синие груды разных размеров и форм кувшинов, глиняных и фаянсовых, сверкающая на солнце выпуклыми боками медная посуда, нагроможденные деревянные колеса для ароб, лопаты, ножи, мотыги, подковы.

Навстречу ему из грубо сколоченных клеток несутся протестующие крики упитанных поросят. Гневно клюют воздух, протискивая в щели острые клювы, откормленные орехами каплуны, недоуменно вторит им квохтанье кур и озабоченное гоготанье гусей, серо-белых, как дым осенних костров.

Созерцание этого изобилия настроило Папуна на философский разговор с Бадри, но крик и брань тбилисских амкаров, в спину которых уперлись его буйволы, дали мыслям Папуна другое направление.

Уста-баши — старосты кожевенного и шорного цехов — Сиуш и Бежан, яростно торгуясь с ностевцами, встряхивали грубые шкуры волов и нежный разноцветный сафьян.

Клятвы, божба, уверения не мешали Сиушу одновременно и отсчитывать монеты, и отругиваться от непрошеных советчиков, и знакомить Папуна с правилами вежливости.

Но Бежана, занятого подсчетом шкурок, не могли взволновать не только буйволы Папуна, но даже слон Ганнибала.

Папуна, закончив церемонию обмена любезностями с Сиушем, спрыгнул с арбы, подошел к скромно стоящему в стороне Шио Саакадзе и, поздоровавшись с ним, поручил отвести Бадри домой:

— Пусть отдохнет, целую ночь народ пугал.

И, бросив на произвол судьбы свою арбу, Папуна утонул в гудящей толпе.

У табуна стояли азнауры — Георгий Саакадзе, богатырского сложения, с упрямой складкой между бровями, с пронизывающим взглядом, и Дато Кавтарадзе, стройный, с мягкими движениями.

— Лучше возьми кабардинца, у серого слишком узкие ноздри.

— Хорошо, Георгий, последую твоему совету. Сегодня отец сказал: выбери себе коня, за которого не стыдно монеты бросить.

Друзья быстро оглянулись на подошедшего Папуна.

— Георгий, дитя мое, ты скоро влезешь в небо, как в папаху.

Кругом загоготали, посыпались шутки. Молодежь с завистью оглядывала Саакадзе, взгляд девушек сверкал из-под опущенных ресниц на улыбающегося Георгия.

— Победа, дорогой! Ну, долго мне еще скучать? — спросил Георгий, расцеловав Папуна.

— К сожалению, недолго. Помоги мне обменять проклятых буйволов на горячего коня, который поспевал бы за твоим золотым чертом. Завтра с рассветом в Тбилиси поскачем… Потом, потом расскажу, раньше буйволы, и зачем портить радость народу в базарный день, завтра не опоздают узнать.

В жарком воздухе бушевали базарные страсти. Врезались визгливые звуки зурны, раздражающе щекотал ноздри запах шашлыка, лука и молодого вина.

Но не это привлекало внимание рослого всадника с резко приподнятой правой бровью на смуглом лице. Подбоченившись на коне, блистая нарядной одеждой царского дружинника метехской стражи, он пристально смотрел на девушек, вздыхающих у лотка с персидской кисеей.

Нино, дочь Датуна, незаметно толкнула Миранду Гогоришвили:

— Киазо приехал.

Миранда вскинула и тотчас опустила черные продолговатые глаза. Персиковый румянец разлился по ее щекам. На губах она снова ощутила терпкий поцелуй у ветвистого каштана в шумный вечер своего обручения с Киазо.

Киазо, сверкнув белизной ровных зубов и стараясь поймать взгляд Миранды, стал, кичливо поглядывая на всех, пробираться к навесу деда Димитрия, торговавшего добычей «Дружины барсов».

Переливающиеся серебряно-бурые, золотистые и черные с сединой меха, турьи и оленьи шкуры совсем завалили маленького проворного деда Димитрия, но такое положение ничуть его не тяготило, наоборот, он с трудом расставался с каждой шкуркой, и то только после безнадежных попыток выжать из покупателя хоть бы еще одну монету.

Он весь был поглощен возложенным на него «Дружиной барсов» ответственным делом и лишь иногда отрывался, чтобы огрызнуться на мальчишек, остервенело вертящих у ног покупателей волчок, дующих в дудки и угощающих друг друга тумаками.

Толпа, толкаясь, передвигалась от одного навеса к другому. Радостные восклицания, перебранка, ржание коней, визг зурны сливались с громким призывом нацвали платить монетами или натурой установленную царскую пошлину с проданных товаров.

Но не эти мелкие дела решали судьбу базара.

На правой стороне площади, ближе к церкви, расположились караваны с товарами, предназначенными для обмена. Под обширными навесами велся крупный торговый разговор. Здесь не было крестьян с тощими мешками шерсти от пяти — семи овец, сюда не шли женщины с узелками, где бережно лежала пряжа — доля за отработанный год и отдельный моточек для пошлины нацвали. Все они с надеждой толпились у навеса Вардана, из года в год ловко скупавшего и обменивавшего их сбережения на хну, румяна, белила, пестрые платки, бараньи папахи, чохи и другие незатейливые товары.

Вардан не толкался у больших караванов, наоборот, купцы сами посылали к нему своих помощников скупать оптом собранное по мелочам, и, смотря по ценам, Мудрый или продавал или упаковывал скупленное для тбилисского майдана, куда стекались персидские и другие иноземные купцы. И сейчас он тоже что-то выжидал, ноздри его, словно у гончей, обнюхивая воздух, трепетали. Он куда-то посылал своего слугу и на каждую крупную сделку соседа хитро щурил глаза, пряча улыбку. Под обширным навесом кватахевские монахи предлагали «для спасения души и тела» молитвы на лощеной бумаге с голубыми разводами, посеребренные кресты, четки из гишера, иконы, писанные растительной краской, и пиявки с Тваладского озера.

Но монах Агапит с добродетельной бородой и кроткими глазами, очевидно, не в этом находил спасение души и тела. В глубине навеса на небольшой стойке разложены образцы монастырского хозяйстве: шелковая пряжа, шерсть породистых овец — вот шелковистая ангорская, вот серо-голубоватая картлийская, вот золотое руно Абхазети, вот грубо-коричневая пшавская.

На другом конце в фаянсовых сосудах — ореховое масло и эссенции из роз для благовоний. Агапит сидел на удобной скамье и, казалось, мало обращал внимания на мирскую суету. Только черный гишер с блестящим крестиком на семнадцатой четке, подрагивая в его беспокойных пальцах, отражал настроение Агапита.

Солидные купцы с глубокомысленным выражением проскальзывали мимо пиявок, вежливо, но настойчива торговались, накидывали «для бога» и, преклоняясь в душе перед знанием монахом торговых тайн, заключали сделки на суммы, совершенно недоступные сознанию крестьян, хотя эти суммы складывались и умножались трудом крестьянских рук.

Азнаур Квливидзе в нарядной чохе, обвешанный оружием, уже неоднократно прохаживался у монастырского навеса. Шея азнаура то багровела, то бледнела. Он хмуро поворачивал голову к лотку, где его мсахури торговались за каждый пятак с многочисленными покупателями. Он знал, что только в случае быстрой распродажи царских и монастырских товаров азнауры могут рассчитывать на продажу своих товаров.

Квливидзе поправил шашку и вошел в «торговый монастырь», как он мысленно прозвал ненавистный навес.

Четки в пальцах Агапита задергались.

— Почему на шерсть опять цену сбавили? — вместо просьбы благословить прохрипел Квливидзе.

— Бог не велит с ближнего кожу драть, — Агапит опустил руку, крестик беспомощно накренился.

— А если азнаура без кожи оставишь, кто на воине будет за величие святого креста драться?!

Четки беспокойно заметались, ударяясь друг о друга.

— Непристойно мне слушать подобные речи. Да простит тебя дух святой, от отца и сына исходящий.

Квливидзе грузно навалился на стойку:

— Подати вы не платите, вам можно цену сбавлять, только… о дальних тоже думать нужно.

Четки замедлили ход, крестик торжественно вздыбился.

— Базар — неподходящее место для таких дум, нам тоже нужно бога содержать, да простит тебя за подобную беседу пресвятая троица. Аминь. — Четки бешено заметались, крестик, шарахнувшись, отразился в ореховом масле.

Два вошедших толстых купца заслонили Агапита.

Квливидзе, в бессильной ярости сжимая шашку, вышел из-под навеса. Невеселые мысли теснились в его голове: «Если сегодня не распродам шерсть, с чем на царскую охоту поеду? Не поехать тоже нельзя, скажут — обеднел… Обеднел!.. У глехи ничего не осталось, уже все взял. Надсмотрщик говорит — еще осталось… Еще осталось!.. Нельзя до голода доводить, работать плохо будут. Князьям хорошо — подати царю не платят, у них один глехи умрет, пять родятся… сами стараются… собачьи сыны».

Громкий смех прервал размышления Квливидзе.

— Опять «Дружина барсов» веселится! Когда рычать начнете?

Даутбек Гогоришвили уверенно погладил рукоятку кинжала.

— Придет время, батоно, зарычим.

— Барс всегда страшнее после спячки! — бросил Георгий Саакадзе.

— Особенно, если его заставляют насильно спать, — усмехнулся подъехавший Киазо. — Войны давно не было…

Киазо оборвал речь под пристальным взглядом Саакадзе. Киазо досадовал, почему он, любимец начальника метехской стражи князя Баака Херхеулидзе, не мог отделаться от смущения в присутствии этого неотесанного азнаура. Он перевел взгляд на Даутбека и с удивлением заметил странное сходство между Саакадзе и братом своей невесты, — как будто совсем разные, но чем-то совсем одинаковые.

— Про войну ты должен первый знать, вблизи князя обедаешь.

— Правда, Георгий, там для некоторых большие котлы кипят. — Дед Димитрия презрительно сплюнул.

"Не любит почему-то Киазо «Дружина барсов», — огорченно подумал Даутбек.

Дато Кавтарадзе, заметив огорчение друга, поспешил загладить неловкость:

— Ты счастливый, Киазо, родился в двадцать шестой день луны: род твой скоро размножится.

Киазо гордо подбоченился.

— После базара хочу свадебный подарок послать, за этим приехал.

— Слышите, «барсы», ствири играет, малаки сейчас начнется, — прервал Дато наступившее молчание.

«Барсы», увлекая за собой Квливидзе, стали протискиваться к площади, где шли приготовления к игре.

Пожилой крестьянин осторожно удержал за руку Киазо.

— Дело есть, — таинственно шепнул он, — твой отец в яму брошен…

Киазо шарахнулся, несколько секунд непонимающе смотрел в выцветшие глаза вестника и вдруг захохотал:

— Ты ошибся, это твоего отца в яму бросили. Кто посмеет тронуть отца любимого дружинника князя Херхеулидзе? И почему мой отец должен в яме жить? Царю не должен, работает больше трех молодых, от всего Эзати почет имеет, священник к нему хорошее сердце держит, гзири тоже…

— Гзири в яму его бросил. Твой отец царский амбар ночью поджег…

— А… амбар?! Язык тебе следует вырвать за такой разговор! — Киазо гневно ударил нагайкой по цаги. — Кто поверит, разве у мсахури поднимется рука на свой труд?

И вдруг, заметив унылый взгляд соседа, сам побледнел.

— Может, другой поджег? Кто сказал? Кто видел?!

— Мсахури князя Шадимана видел. Киазо, как пьяный, качнулся в сторону, холодные мурашки забегали по спине. Он сразу осознал опасность.

— Мать просит — на час домой заезжай, потом прямо в Тбилиси скачи, князь Херхеулидзе тебя любит.

Киазо повеселел, мелькнула мысль: «Коня светлейший Шадиман к свадьбе подарил, его тоже просить буду…» И вдруг словно огнем его опалило: почему коня подарил? Раньше никогда внимания не обращал. И заимствованная у Херхеулидзе привычка к осторожности и подозрительности заставила Киазо внутренне насторожиться. Видно, не зря мсахури Шадимана на отца указал. Киазо тупо оглядел потерявший для него всякую радость базар. Он машинально бросил мальчику, державшему за уздечку его коня, мелкую монету и стал пробиваться между тесными рядами ароб. «Скорей в Тбилиси! Но надо заехать к Гогоришвили, подумают, убежал… Сказать им? Стыдно… Поеду в Тбилиси, освобожу отца, потом скажу — по ошибке… Почему Гогоришвили такие гордые? Двух хвостатых овец имеют, а я целый год добивался, пока согласились Миранду отдать. Богатые подарки как одолжение принимают… а сами в одном платье целую зиму ходят… Мать огорчалась. Я скоро буду азнауром, за меня любая азнаурка с большим приданым пойдет. Что делать… с первого взгляда Миранда сердце в плен взяла, сама тоже любит, только от гордости молчит, на брата похожа… Отец долго недоволен был… отец!»

И снова защемило сердце: Шадиман! Страшный князь Шадиман, за кем неустанно следит князь Херхеулидзе…

Киазо свернул налево и поскакал через мост.

 

— Все на базаре, — сухо встретила Киазо мать Миранды.

— Знаю… видел, тебе здоровья заехал пожелать, батоно, насчет свадьбы говорить.

— Еще рано насчет свадьбы, — оборвала Гогоришвили.

— После базара обещали… — робко напомнил Киазо. — Сейчас в Тбилиси должен вернуться… дело есть…

«Нельзя им сказать, смеяться, а может, радоваться будут. Сердце у них — как черствый чурек… Слова, точно камень, бросает, будто врага встретила… нет, ничего им не скажу…»

— Моего отца гзири в яму бросили, — вдруг неожиданно для себя проговорил Киазо.

Гогоришвили быстро повернулась к нему…

— Если не шутишь, почему сразу не сказал? — Она засуетилась. — Успеешь в Тбилиси, сними оружие, отдохни, я тебе обед приготовлю… Чем твой отец рассердил гзири?..

— Царский амбар ночью сгорел, на отца думают…

— Не надо отдыхать, скачи в Тбилиси, — заволновалась Гогоришвили, — за царский навоз все деревни вырезать готовы… Сами гзири, наверно, хлеб украли, а пустой амбар подожгли… Твоему отцу завидовали, он гордостью людей дразнил. Азнаурство через тебя думал получить. Потому на него и показали…

Киазо с изумлением наблюдал перемену. Только теперь он понял, почему, несмотря на бедность, так уважают все азнауры семью Гогоришвили. Он вынул бережно сложенный розовый с золотистыми листьями шелковый платок.

— Миранде передай, батоно, на базаре ничего не успел купить…

— Хорошо, передам. Когда приедешь, насчет свадьбы будем говорить… завтра к твоей матери поеду… давно собиралась…

 

На площади «Дружину барсов» уже ждали десять игроков. Разделились на две партии — черных и белых, выбрали двух самых сильных главарей. По жребию десять черных «барсов» легли наземь. Уже слышались нетерпеливые голоса, подзадоривающие возгласы. Наконец первый из белых разбежался, ударил ногами о землю, подпрыгнул, перевернулся в воздухе, не задевая, перелетел через черных и ударился, по правилу, спиной о спину главаря черных Даутбека, левой рукой опирающегося на шею лежащего с краю Гиви, а правой, для устойчивости, — на свое колено.

Шумное одобрение и дудуки сопровождали прыжки. Толпа входила в азарт, возбуждая криками участников. Держали пари…

Но вдруг десятый белый слегка задел Димитрия. Посыпались насмешки.

— Курица, — кричал взволнованно высохший старик, — курица! За такую ловкость в наше время палками избивали!

— Иванэ, помнишь, Иванэ, — волновался другой, — мы с тобой тридцать человек заставили пять часов пролежать, а эта черепаха через десять «барсов» не могла перелезть.

— Девушки, дайте ему платок, у него от солнца голова тыквой стала.

— Иди люльку качать, медведь! — кричали возбужденно старики.

Парень, огорченный и сконфуженный, лег с товарищами на землю.

Гибкие «барсы», извиваясь, кувыркаясь в воздухе, перелетели через лежащих. Белые проиграли. Восторг толпы, шумные приветствия, дудуки далеко унесли присутствующих от серых будней. Черные «барсы» уже готовились повторить прыжки, когда внезапно послышались крики бегущих мальчишек.

— Магаладзе приехали…

— Арбы на целую агаджа тянутся…

— Сами князья Тамаз и Мераб…

— На конях с дружинниками прискакали…

— Их мсахури лучшее место заняли…

— Не успели приехать, уже цена на шерсть упала.

Оборвалась радость праздника, толпа испуганно загудела.

На базарной площади, действуя арапниками и отборной бранью, дружинники князей Магаладзе очищали место для своих ароб и верблюдов, перегруженных тюками.

И сразу прекратились сделки, утихли страсти. Купцы выжидательно смотрели на тугие тюки Магаладзе.

Напрасно женщины с узелками дрожащим голосом умоляли дать хотя бы половину обещанной цены за пряжу. Глаза Вардана были упорно прикованы к тюкам Магаладзе. Он мало истощил свой кисет и сейчас готовился в бой — за тюки Магаладзе — с наполовину опустошенными кисетами других купцов.

Квливидзе вскочил на коня, за ним и другие азнауры. Они протиснулись навстречу князьям. Вскоре тихая беседа превратилась в гневный крик.

— Разве вам мало тбилисского майдана? — свирепел Квливидзе. — Почему в царскую маетность лезете? Мы царские азнауры, здесь наш базар…

— А мы, князья Магаладзе, куда хотим, туда посылаем своих людей торговать.

— А мы, мсахури князей Магаладзе, решили весь товар здесь продать, — заискивающе поддакивали магаладзевские мсахури.

Нацвали и гзири, стоя у царского навеса, тревожно прислушивались к перебранке. К ним подошел начальник царской торговли и, с трудом соблюдая достоинство, сквозь зубы процедил:

— Цену сейчас собьют, а персидские купцы сюда спешат, уже Орлиную башню обогнули.

У нацвали нервно зашевелились усы.

— Князья пошлину не платят, монастырь тоже, — да простят мне двенадцать апостолов, — начальник в Тбилиси опять рассердится, скажет: плохо свое дело знаем.

Гзири сокрушенно зацыкал:

— Как можно продать, если цену не мы назначаем? Проклятые Магаладзе, кинжал им на закуску, третий базар портят!

Мимо проехал князь Мераб.

Все трое низко поклонились вслед лошади.

— Ты что, баранья хурма, пошлину, что ли, заплатила, что так свободно ходишь? — набросился нацвали на женщину, несущую в кошелочке яйца.

Среди шума, крика и причитаний женщин купцы алчно облепили караван Магаладзе.

Молодой монах отвел в сторону старшего мсахури Магаладзе. Зашептались:

— Скажи Агапиту, как сговорились, так цену будем держать, нарочно позже приехали, дали время святому монастырю дороже поторговать. Азнауры больше ни одной монеты в кисет не положат, не могут с нами равняться.

Размахивая арапниками и наскакивая на людей, врезались в толпу князья Тамаз и Мераб, за ними дружинники, подобострастно смеясь резвости своих господ.

— Куда лезете? Навесы не для ваших коней строили! — укоризненно покачал головой дед Димитрия.

На шее Мераба вздулись жилы. Привстав на стременах, он размахнулся, арапник обжег лицо старика.

— О… Держите Димитрия, убьет князя, сам без головы останется.

— Пустите, пустите вперед Георгия. Он хорошо своо дело знает.

— Э-эй, «Дружина барсов», научи князей, где им свой хвост разматывать.

Гзири, нацвали и начальник царской торговли, скрывая улыбки, незаметно выбрались из толпы и направились к дому священника.

— О, о, наш Саакадэе трясет коня Мераба.

— Смотри, смотри, азнауры сторону народа держат, за шашки берутся!

— Тоже князей один раз в год любят.

— О, о… Тамаз замахнулся шашкой.

— Что, что звенит?

— Сломанные шашки князей.

— Э, Мераб острую шашку имел!..

— Ого! Бревно в руках Георгия…

— Дато Кавтарадзе тоже притащил…

— Вот вместе с Гиви прибежал Даутбек.

— О, быстроногий Ростом сбил дружинника.

— Го-го! Матарс! Молодец! Разбогател! Тащи к себе коня.

— Горячий Димитрий, как мутаки, катает княжеских дружинников.

— Смотрите, Георгий с двумя волками сцепился.

— Князь Мераб, пощупай под глазом, слива созрела, приложи свою шерсть, вылечит!

— Вай ме, опоздал Элизбар, не видел, как княжеские черти навоз нюхали.

— Наверно, думали — на свою голову наступили!

— Хо-хо-хо! Молодец, Элизбар!

— Го-го-го! Тащи его, тащи!

— Эй, князь Тамаз, папаху держи, папаху!

— Много, много в Носте храбрецов.

— Смотрите, смотрите, что случилось!

— О… о… Кони Мераба и Тамаза без княжеских… остались.

— Помощь к Магаладзе подоспела!

— Вай ме, Георгий сбросил князей на землю.

— Смотрите, смотрите, Квливидзе шашку обнажил.

— Папуна идет, тише, тише! Что Папуна говорит?

— Э, э, князья опять на конях. Женщины, бегите домой, будет литься здесь кровь.

У своего навеса монахи довольными глазами следили за дракой. Купцы в уме прикидывали — прибыль или убыток сулит им это событие. Мальчишки с высоких деревьев, захлебываясь от возбуждения, оповещали далеко стоящих зрителей о ходе драки…

Рванулась дверь. В дом священника вбежал, сверкая глазами, босоногий мальчик:

— Господин гзири, на базаре «барсы» с Магаладзе дерутся, уже многие кинжалы обнажили, а на Дидгори огонь танцует.

Гзири с притворным испугом вскочил, за ним нацвали и начальник царской торговли.

— На три минуты нельзя базар оставить, уже друг другу лицо меняют. Батоно Евстафий, князьям ты скажешь — насчет торжественной службы с тобой говорил, а этих разбойников «барсов» в сарай загоню и лучший мех за дерзость возьму.

И гзири, сопровождаемый нацвали и начальником, поспешно вышел, по дороге отпустив увесистый подзатыльник непрошеному вестнику…

— Слушайте, слушайте, Папуна говорит… Вай ме… что Папуна говорит!

— Э-э, саманные головы! Смерть ищете! Она тоже ишаков ищет. Смотрите, с дидгорских вершин весть подает!

На горах сторожевые башни окутывались тревожным дымом костров.

— Живыми в землю зарою! — кричит Тамаз дружинникам. — Изловить сатану! Смотрите вниз, а не вверх.

Дружинники, обезумев, лезли под дубину Георгия.

— Гзири, царские гзири из Тбилиси скачут! С дороги свернули, напрямик скачут! — исступленно заорали с деревьев мальчишки.

Толпа подалась назад. Многие старались незаметно скрыться.

— Сейчас узнаете, ничтожные азнауры, как поднимать руку на князей.

Ностевский гзири, нацвали и начальник с притворной поспешностью протискивались к центру драки.

Георгий Саакадзе расхохотался и стремительно схватил Мераба.

— Ты думаешь, если у моего деда князья последнюю землю отняли, то я позволю каждому петуху кричать у меня над ухом?! Лети навстречу своим спасителям.

— Шерсть, шерсть свою не забудь размотать! — бросил вдогонку Гиви.

Подхваченный дружинниками, Мераб бешено ругался.

— Шерсть не продавай, на мутаки себе оставь, полтора месяца больным валяться будешь! — кричал Димитрий.

Но толпа, охваченная тревогой, сразу застыла: азнаурам что? А тбилисские гзири за князей все Носте перевернут, наверно, без разбора всю годовую долю заберут.

— Бегите, бегите, храбрецы, в лес. Но никто не двинулся с места, и тбилисские гзири осадили взмыленных коней в самой гуще побоища.

— Слушайте царскую грамоту! — зычно крикнул начальник, приподымаясь на стременах.

Все сыны Картли, верные мечу Багратидов, будь то князья со своими дружинниками, доблестные азнауры, царские или княжеские, или простой народ, да прибудут под знамя кватахевской божьей матери на борьбу со свирепыми агарянами, перешедшими черту наших, под сенью креста пребывающих, земель. Не склоним головы, не сложим оружия, не отдадим вековым врагам прекрасной Картли на разорение, жен и дочерей на позор и плен. Поднявший меч умрет от меча. Богом посланный вам царь абхазов, картвелов, ранов, кахов и сомехов, шаханша и ширванша — Георгий X".

— Завтра на рассвете, — продолжал тбилисский начальник гзири, сворачивая свиток, — все азнауры и воины Носте соберитесь на эту площадь: вас поведет под знамя полководца Ярали славный азнаур Квливидзе.

Квливидзе гордо выпрямился в седле.

Крестьяне бросились к арбам, кидая в них как попало свои пожитки: каждый спешил домой проводить близких на войну.

Под топот коней, боевой клич молодежи, гул голосов и причитание женщин арбы вереницей потянулись по дороге.

Кудахтая и хлопая крыльями, в панике летали по базару взбудораженные куры. Перепуганные купцы, только что с важностью решавшие судьбу весов, испуганно оглядывались на крестьян, умоляли тбилисских гзири взять их под защиту, но гзири отмахивались от них. Не имела успеха и жалоба князей Магаладзе.

— Не время мелкими делами заниматься, сводить личные счеты, — отвечали озабоченно гзири, — нам предстоит скакать всю ночь по царским владениям, поднимать народ на защиту Картли.

Взбешенные Магаладзе, угрожая пожаловаться царю, приказали мсахури повернуть караван обратно и ускакали.

Костры на сторожевых башнях вспыхивали ярче.

Невообразимая суматоха перепугала базар. Каждый спешил скорее выбраться из кипящего котла и захватить дорогу.

— Наконец-то, Георгий, мы дождались войны, недаром ты нас принял в «Дружину барсов». Мы покажем князьям удаль ностевцев, — радостно захлебывался Элизбар.

— Увидят, как глехи дерутся! — кричал Гиви, прикладывая ко лбу монету.

— Не кричи, Гиви, шишка улетит, — захохотал Димитрий.

— Шишка улетит, а твоему носу никакая монета не поможет.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На краю обрыва, за невысокой колючей изгородью, закрытой орешником и плакучей ивой, белел бедный дом. Георгий открыл дверь в полутемное помещение. Все здесь привычно: влажный кирпичный пол умерял жару, медный кувшин с продавленным боком угрюмо смотрел в блестящий таз, а из угла косился мохнатый веник.

Около тоне (печи для хлеба), перед круглой деревянной чашей, на циновке сидела Маро, мать Георгия, придавая кускам теста форму полумесяца. Мокрой тряпкой, намотанной на длинную палку, Маро вытирала стены тоне, брала на ладонь куски теста, ныряла вниз головой и ловко облепляла тоне. Закончив, она плотно закрыла тоне крышкой и тюфячком. Всплеснув руками, бросилась к мангалу, на котором медный котел издавал угрожающее шипение, схватила ложку, проворно помешала, озабоченно бросила в котел пряности и, качнувшись, повисла с ложкой в воздухе. Испуганно вскрикнув, она увидела смеющееся лицо Георгия.

— Дитя мое, если буду висеть над мангалом, гость голодным заснет.

Георгий расцеловал мать, осторожно опустил ее на землю и прошел в другую комнату.

— Брат, дорогой брат, — бросилась к нему Тэкле, — смотри, голубые четки, подарок дяди Папуна. А серьги, смотри, серьги.

И, не доверяя зрению брата, шестилетняя Тэкле схватила его руку и потянула к шее. Георгий изумился. Польщенная Тэкле отбросила черные кудри и молча выставила ушко: на болтающейся серебряной серьге ярко блестело красное стеклышко. Георгий восторженно покачал серьгу и поздоровался с Бадри.

Дед-бодзи твердо придавил земляной пол. В углу примостился небольшой очаг — углубление, выложенное камнем, служащее зимой для приготовления пищи и обогревания жилища. С потолка свесилась остывшая цепь с крючком для котла.

Вдоль левой стены вытянулись деревянные полки с посудой: азарпеша для вина — серебряная чаша с продолговатой ручкой, кула — кувшин с узким горлышком из орехового наплыва, турий рог, оправленный в медь, деревянные чашки и глиняные муравленые кувшины.

В глубокой нише пестрела аккуратно сложенная постель. Ближе к очагу стоял кидобани — деревянный ящик для хранения хлеба.

Вдоль стен вытянулись тахты, покрытые медвежьими шкурами. Старинное азнаурское оружие: кинжал, шашки, два копья и самострел на стене переливались стальной синевой. Ковровые подушки с незамысловатым узором и мутаки украшали среднюю тахту. Посредине тахты на круглой доске, покрытой пестрой камкой, стояли деревянные тарелки с лепешками, сыром и зеленью, глиняный, еще матовый от холодного марани кувшин с вином, чаши и заправленное луком лобио.

— Георгий, посмотри, скоро ли Маро даст чахохбили? Вино в кувшине киснет…

— Скоро, Папуна. Ты до конца на базаре был?..

— До конца… Разбогател ты на сегодняшнем базаре… Нажил врага на всю жизнь, но это хорошо, враг укрепляет силу. Тэкле, оставь мое лицо.

Тэкле, забравшись к Папуна на колени, с еще не остывшей благодарностью звонко целовала его. Маро вошла с котлом на подносе, Тэкле бросилась помогать матери.

Весть о войне омрачила Шио и Маро.

— Опять война, хотел дом чинить, что теперь будет?

— Друг Шио, ты не воин, мало понимаешь: война может бедного азнаура опять богатым сделать…

— А может еще беднее сделать. Наше дело — хозяйство, хлеб, — перебил Шио, — зачем нам война?

— Конечно, твой подвал не пухнет от вина, а двор от скота, но враг жаден, толстого и тонкого в одной цене держит. Эх, Шио, Шио, в какой стране царь спрашивает, хочет ли народ войны?

— Да будет здоров наш добрый царь! Георгия не возьмут, зачем малолетнего брать.

Папуна, захохотав, повалился на тахту.

— Меня брать? — вспыхнул Георгий. — Сам давно с нетерпением жду случая вернуть наши земли. Словно шакалы, окружили Носте надменные князья, но я разгоню их своим мечом, я снова возвеличу наш род. Пусть знают князья Цицишвили, Бараташвили, Магаладзе и Джавахишвили — я верну отнятые их дедами наши земли, я заставлю их плакать у разоренных замков, заставлю молить о пощаде, но пощады не будет. С рассветом в Тбилиси еду.

— Зачем ранишь сердце матери? — заплакала Маро.

— Тебе только восемнадцать лет, мой сын, — стонал Шио, — кто дом чинить будет?

— Восемнадцать, и никогда не будет меньше. Не плачь, мать, вспомни, как бабо Зара ждала такой минуты. Радоваться надо силе и здоровью сына.

Бадри, сидевший молча, пристально посмотрел на Георгия.

— Не печалься, госпожа, твой сын солнце закроет, меч у льва согнет, полумесяц за горы угонит. Всегда большую дорогу любил, а большая дорога кровь любит, а кровь место ищет. Не плачь, зачем судьбу трогать? Ни твои слезы, ни тысячи других не помогут.

— Кровь и слезы наших врагов видишь, дед. Мое сердце не знает жалости. Я с детства запомнил кизилбашей, нас много веков угнетают, и, если суждено, буду топить врагов в их собственных слезах, да помогут мне меч и ненависть. Так обещал я бабо Зара, так обещал я горам и лощинам, вскормившим мой дух, мою волю, так обещаю себе. Запомни это, дед, и если еще придется предсказывать кому-нибудь судьбу, сошлись на меня: ты угадал.

Долго молчали. Широко раскрытыми глазами смотрит на брата Тэкле, струйкой ползет к ее сердцу страх. Бросившись, она обвила ручонками шею Георгия.

— Брат, мой большой брат, я боюсь. Не трогай маленьких девочек, они не виноваты.

С нежностью погладил Георгий ее черные кудри и поклялся никогда не обижать детей.

— Хорошую клятву даешь, Георгий, всегда щедрым был, сам тоже о ней помни. Доброе сердце вознесет твою сестру, красота кверху потянет, в черных косах жемчуг гореть будет, парча стан обовьет… Только парча слезы любит, а слезы глаза гасят.

Папуна нахмурился.

— Ты много видел, старик, но будущее только земля видит. Впрочем, — продолжал он весело, — нетрудно угадать, что ждет врагов Георгия. Думаю, пилав с ними он не будет кушать. Такой силе и Амирани может позавидовать.

— Дядя Папуна, а кто купит мне жемчуг? Хорошо дедушка говорил, — вкрадчиво протянула Тэкле.

— Э, э, лисица, жемчуг от знатного жениха получишь, на Папуна не надейся, Папуна сам всю жизнь ищет жемчуг для украшения своей папахи.

Все повеселели. Папуна рассказал Тэкле сказку про «умного» осла, который «брал ячмень, а отдавал золото». Только Бадри не проронил больше ни слова.

Носте засыпало. Безлунная ночь прильнула к земле. В жилищах мерцали одинокие огоньки. Протяжно залаяла собака, буркнула другая, и в темной тишине раздосадованно завыла дальняя.

Сразу осунувшись, Маро вынула из стенной ниши постель, расстелила на тахтах, затем из кованого сундука достала праздничную чоху сына, пришила к правому рукаву завернутый в лоскуток амулет — глаз удода, любовно уложила в хурджини, завязала в ярко-синий платок чурек и забормотала:

— Да направит бог руку сына, и да сопутствуют ему всегда все триста шестьдесят три святых Георгия: каппадокийский, вифлеемский, квашветский…

Шио бесцельно слонялся по комнате. Папуна, прищурясь, точил шашку Георгия, еле скрывая хорошее настроение.

Георгий укладывал сестру спать. Со щемящим сердцем смотрел он на тоненькую Тэкле. Нежность брата взбудоражила девочку, она расшалилась, бегала по тахтам, пронзительно смеялась неудачной попытке изловить ее, хлопала в ладоши, приплясывала на одной ноге. Наконец, измученная собственным весельем, уронила голову на могучую грудь Георгия и вмиг уснула. Уложив Тэкле, Георгий озабоченно повертел в руках шашку, положил около себя и растянулся на тахте.

В растопленном сале глиняного светильника, свисающего с потолка, тускло мерцал фитилек.

Затихли осторожные шаги Маро, глухие стоны Шио, только храп Папуна нарушал тишину.

Расширенные зрачки Георгия перелистывают ушедшие годы. Вот вечера коротких зим у пылающего очага. Пламя костра застилает комнату бурым дымом. Властным голосом бабо Зара рассказывает легенды о безгорных странах, и снова мчатся по белому полю табуны трехголовых коней, непобедимые воины выплывают из зеленых вод в сверкающих шлемах и серебряных кольчугах, горящий змей извергает драгоценные камни и тяжелый пепел, хохочет желтый мугал с острыми волосами, овладевший волшебной дубинкой и покоривший все царства.

Вот буйная весна. В раскатах грома разбиваются низкие тучи, молнии падают в расщелины. Сжимая кинжал, стоит он, Георгий, на скользком выступе, и с грохотом гор сливается биение его сердца.

Вот праздник урожая, джигитовка, бешеная скачка! Перекинувшись через седло, он хватает зубами брошенную на землю папаху. Высшая награда — скупая похвала бабо Зара.

Многие старики помнят, как дед Георгия, разорившийся азнаур Иорам Саакадзе, привез из страны диких гор молодую жену. Гордая черкешенка Зара не походила на ностевских женщин. В жизнь свою она никого не посвящала, но по резкому движению прялки в руках Зара и по притихшему балагуру Иораму все догадывались, кто первенствует в доме.

Зара, покинув далекий аул, обманулась в избраннике, красивом и ловком азнауре, каким встретила Иорама на большом базаре. Иорам в Носте оказался другим, поглощенным только мелочами хозяйства. Сжались тонкие губы, сдвинулись брови, и лишь рождение сына смягчило сердце Зара. Она со всей страстностью отдалась воспитанию, но Шио во всем походил на отца. Разочарованная Зара равнодушно исполняла свой долг. Она сама выбрала для Шио жену, и робкая Маро подчинилась властной, но справедливой бабо Зара.

Шио не богател, но ни один упрек не сорвался у Зара. Равнодушие к благосостоянию она объясняла тем, что лишний баран или мешок зерна не делают человека ни лучше, ни счастливее.

Но вот желание Зара осуществилось. Склоняясь над колыбелью, Зара с надеждой смотрела на крепкого мальчика и в честь Георгия Победоносца дала ему имя. Рождение Тэкле встретила Зара ласково, но равнодушно.

С неизрасходованной силой отдалась бабо Зара воспитанию внука. Однажды изумленные ностевцы увидели, как Зара повела Георгия в Кватахевский монастырь обучаться грамоте — неслыханное дело даже в домах богатых азнауров. Осталось тайной, как Зара добилась согласия настоятеля. И вскоре монахи, увлеченные необыкновенным учеником, занялись им серьезно, решив просить царя о прикреплении Георгия к монастырю, дабы использовать его в своих целях. Но, изучая монастырские летописи, Георгий мечтал о личном участии в великих событиях. А лицемерное благочестие монахов повернуло его коня в другую сторону.

Властный и прямой, Георгий даже в детских играх не признавал притворства. Он выбирал друзей не по званию, а по храбрости. «Война» сопровождалась настоящей дракой. Игра в охотники нередко приносила ужин «Дружине барсов». На базарной площади Носте «барсы» часами упражнялись в джигитовке, метании копья, бросании диска, игре в мяч и кулачном бою. Принимались в дружину только прошедшие три испытания. Первые два зависели от качеств принимаемого, но последнее — кулачный бой — оставалось неизменным для всех. Испытываемый выбирал противника из «барсов». Необязательно было выйти из боя победителем, важнее проявить ловкость, неустрашимость и силу. Полученные в кулачном бою «трофеи» — разодранные щеки, подбитый глаз, опухший нос — считались почетными. Другие испытания были: ночевки на кладбище или в Кавтисхевском ущелье или бой с быком. Обыкновенно, раздразнив быка до бешенства, новичок обегал круг и взбирался на старый дуб, где восседал Георгий с «барсами». Чем больше ревел и бесновался под деревом бык, тем удачнее считался бой.

Часто Георгий исчезал. Родители тревожились, метались в поисках, только Зара быстрее вертела прялку, и насмешливая улыбка играла на ее упрямых губах. Когда Георгий возвращался в изодранном платье, с расцарапанным лицом и воспаленными глазами, Зара неизменно говорила:

— Хочу дожить до твоего первого сражения.

— Бабо, я взбирался на вершины Дидгорских гор, думал увидеть чужие страны.

— В подобных случаях, Георгий, ноги сильнее глаз.

— Бабо, барс бежал по лощине, я видел на дереве дикого кота. Хочу иметь гибкость кота и силу барса.

Радостно смеялась бабо Зара…

Вспоминает Георгий самое радостное событие его детства — подарок бабо Зара, золотистого жеребенка. Он гладит золотистую спину, жеребенок обнюхивает его, ластится, лижет руки. Но подходит отец, берет под уздцы жеребенка. Георгий рванулся, обхватил шею друга, сдавленно закричал:

— Не отдам подарка бабо, какой я азнаур без коня!

— Пока вырастешь, купим коня.

— Не отдам, делай, что хочешь.

— Буду делать, что хочу.

— Оставь жеребенка в покое, — оборвала спор властным голосом Зара.

— Бабо, вырасту, клянусь, будешь ходить в парче.

— Парчу, Георгий, достань для своей невесты, — засмеялась Зара, — а ты уже вырос, жеребенок стал конем, береги коня. Тот не воин, кто не умеет беречь коня…

«Береги коня, береги коня», — слышит Георгий голос Зара. Но вихрем мчится трехголовый конь, рвутся в разные стороны головы на тонких шеях, скачет Георгий одновременно по трем дорогам. Одна голова мчится через лес с оранжевыми деревьями, другая — через зеленые воды, третья — к мрачным громадам.

«Остановись, остановись, Георгий, ведь ты грузин!» — несется вопль из леса.

«Береги коня! Береги коня!» — грохочут мрачные громады, извергая драгоценные камни и тяжелый пепел, но мчится конь по лесу одновременно вправо, влево и вперед, топчет плачущих женщин, летит через воды. Сталкиваются в кровавых волнах мертвые воины, и тяжелеет на Георгии затканная изумрудами одежда, тянет книзу золотая обувь, тянет кверху алмазная звезда на папахе, тянет вперед сверкающий в руке меч. Грохочут серые громады, дрожит земля…

«Брат мой, большой брат, останови коня. Смотри, алые перья жгут долину!»

Оглянулся — в тумане качается Тэкле. По белому платью расшиты звезды, в косы вплетены жемчуга, тянутся к нему тонкие руки: «О мой брат, мой большой брат».

Натянул повод Георгий, спешит к Тэкле, но рухнула гора, заслонила ее, и перед ним мугал потрясает волшебной дубинкой.

«Береги коня, береги коня!» — стонут голоса. Рвется конь, тянет повод Георгий, ищет выхода, тоньше и тоньше становятся шеи, извиваются змеями, хохочет мугал, взмахнул дубинкой — со свистом обрываются шеи, взвизгнул — летят головы в клубящуюся бездну. Зашатался Георгий…

— Седлать коней пора, час бужу, так войну проспишь… Что мутаки бросал, уже с турками дрался? Вставай, вставай, — смеясь, тормошил Георгия Папуна.

Косматые облака цеплялись за острые изломы картлийских гор, обнажая ребра скалистых выступов. В предрассветной мути, цепляясь за камни, сползали к берегу чудовищные тени. От сумрачной реки тянуло холодком, и к сонным калиткам подкрадывалось беспокойное утро.

В комнате осторожно зазвенела шашка, по темному полу скользнул чувяк, приоткрылось узкое окно. Где-то оборвался нетерпеливый крик. В бледно-сером воздухе качнулся кувшин, взлетел торопливый дымок, и тишина сразу оборвалась…

— Брат, мой большой брат, посмотри, какие серьги подарил мне дядя Папуна.

— Оставь Георгия, ты вчера надоела с серьгами, — добродушно ворчала Маро, укладывая хурджини.

Георгий схватил Тэкле, гладил ее волосы, сжимал тонкие пальчики.

У порога на мгновение застыла легкая тень и метнулась в сад.

Георгий в смятении вышел, остановился на пороге, повторяя:

— Береги коня, береги коня.

— Скажи мне, Георгий, что-нибудь на прощанье, — прошептала Нино, тринадцатилетняя дочь Датуна.

Георгий оглянулся, встряхнул головой, радостно посмотрел на взволнованную девушку.

— Жди меня, Нино.

Нино блеснула синими глазами.

— Помни, я буду ждать тебя всю жизнь, — и, застыдившись клятвы, рванулась к чинарам, молчаливым свидетелям тревог и надежд.

Оседланные кони с хурджини через седло нетерпеливо били копытами землю. Из окон неслись плач и причитания Маро, торопливые голоса мужчин, визг Тартуна.

Веселой гурьбой проскакала молодежь. За ними неслись мальчишки.

У изгороди, скромно держась в стороне, толпились соседи. По плоским крышам бежали родные, желая еще раз увидеть дорогие лица.

— Э, э, Георгий, поспеши!

— Тетя Маро, приготовь хорошие гозинаки к нашему возвращению.

— А для забавы Тартуну, дядя Шио, привезем груды турецких голов.

Во двор вышел Георгий, держа на руках всхлипывающую Тэкле. Увидя соседей, она заплакала громче и сквозь слезы хвастливо поглядывала на подруг, у которых не было столь интересного события.

Последний поцелуй матери — и Георгий решительно вскочил на коня.

— Подними голову, Шио! Что дом? Вернемся — замок тебе построим, — шутил Папуна, ворочаясь в седле, полученном им вместе с высоким худым конем за буйволов.

Соседи сдержанно рассмеялись.

Выехали на дорогу под крики и пожелания провожающих, Георгий оглянулся: на крыше мелькнуло голубое платье Нино.

Под быстрыми копытами неслась дорога, брызнуло острое солнце.

У поворота, опершись на посох, стоял Бадри. Он долго смотрел вслед мчавшимся всадникам.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Над тройными зубчатыми стенами Тбилиси ощетинились отточенные копья. Спешно укрепляются угловые бойницы. Внизу, над заросшим рвом, быстрые лопаты взметают тяжелый суглинок. На цепях, под охрипший крик дружинника Киазо, вздымаются тяжелые бревна, а за стеной у восточных ворот с засученными рукавами суетятся встревоженные амкары, и лихорадочный стук молотков по железным болтам отдается в душных изгибах улиц. На бойницах сторожевых башен дружинники укрепляют крепостные самострелы. Но огненные птицы еще не перелетают Мтацминда, еще покоятся в ножнах боевые клинки и в напряженном ожидании теснятся в колчанах тонкие стрелы.

По темным улицам, загроможденным арбами, караванами мулов, кричащими толпами, пробирается Заза Цицишвили, окруженный начальниками дружин. Торопливые приказания, расстановка отрядов, грохот камней, сбрасываемых у линий стен, бульканье воды, сливаемой водовозами в огромные кувшины, заглушаются воплями бегущих из Тбилиси жителей. Западные ворота, охраняемые тваладцами, широко открыты, и поток нагруженных скарбом и закрытых коврами ароб, облезлых и выхоленных верблюдов и теснящейся по сторонам разношерстной толпы прорывается к горным теснинам, в непроходимые леса, ближе к границам царства Имерети. Бегут от беспощадного врага. Спасают скарб, спасают богатство. Строго исполняется приказ Цицишвили — выпускать всех: «меньше голодных будет», и никого не впускать без особой проверки началниками гзири.

Под косыми лучами солнца настороженно притаились матовые купола бань, прочные навесы амкарских цехов, сине-желтые балконы узких домов, строгие храмы.

Густой сад, слегка тронутый желтизной, разбрасывает беспорядочные тени. Сюда едва доносится гул взбудораженного города. За высокими зубчатыми стенами высится с изящными башенками, конусообразными вышками, ажурными балкончиками и воздушными арками украшенный крылатыми конями Метехский замок, оплот трона Багратидов.

Георгий X вскочил, зашагал по ковру, отрывисто роняя слова. Эта привычка всегда раздражала царицу Мариам, но сегодня она тщательно скрывала досаду и облегченно вздохнула, улыбкой встречая Луарсаба и Тина-тин. Царь с нежностью обнял детей.

— Дорогой Луарсаб, не огорчайся, ты слишком молод для боя, но еще не раз обнажишь на защиту Картли меч Багратидов.

— Отец, мое огорчение не стоит высокого внимания царя Картли.

«Да, — подумал царь, — Шадиман изысканно воспитывает наследника, слишком изысканно», — но вслух посоветовал Мариам развлекаться, Луарсабу переменить шашку на более изогнутую. Тинатин указал дерево в саду с крупными персиками. Царица, сокрушаясь о войне, попросила царя выслушать жалобу Магаладзе на дерзких азнауров и гзири Носте, совсем распустивших народ. Георгий X поморщился, вспоминая обещание, данное Магаладзе, строго наказать виновных, но на просьбу царицы подарить дочери Магаладзе, Астан, в приданое Носте рассмеялся:

— Носте не растопит сердце Мирвана, ведь княжна похожа… похожа… похожа… На кого она похожа, Мариам?

— Я нахожу княжну приятной, но если Астан меркнет перед красотой Русудан Эристави, тем более о ней необходимо позаботиться…

— Да, да, — смутился царь и стал поспешно прощаться. Повернувшись, он неловко зацепил треногий столик. Серебряная чаша со звоном покатилась на пол.

Царица приложила кончик ленты к сухим глазам: какой неприятный день!

В нижнем коридоре толпились в походном снаряжении царские телохранители в ярко-синих одеждах, желтых цаги и круглых шапочках, задорно торчащих на макушках.

Князь Шадиман мягким движением открыл дверь, мигнул глазом, и почти вслед за ним в боковую комнату вошел Киазо. Шадиман пронзил взглядом дружинника.

— Киазо, твой отец еще в тюрьме?

— О светлейший, бог свидетель, отец не виноват. Разве у мсахури поднимется рука на свой труд? Какой-то злодей поджег царский амбар, а в яму брошен бедный старик. Светлейший, ты так милостив ко мне — подарил коня, вчера для больной матери дал монету, но что делать малолетним сестрам! Я несу царскую службу, работать некому… Я князю Херхеулидзе ничего не сказал, боюсь — не поверит, что отец чист перед царем, как перед богом, и мне тоже перестанет доверять… Могущественный князь, освободи отца — и Киазо твой раб до смерти.

Шадиман усмехнулся, поглаживая пышные усы.

— Брось, не валяйся в ногах… Слушай внимательно… Ты старший телохранитель, тебе особенно доверяет князь Херхеулидзе, даже поручил укрепление крепостных стен. Я по твоей просьбе постарался скрыть от осторожного князя безрассудство старика. Будешь умным, отмечу… В рабах не нуждаюсь, а преданных умею награждать. Слушай, князь Шадиман должен знать все; в кем царь говорит и что говорит, понял?.. Сегодня царь совещается с князьями, после будет шептаться с некоторыми… понял? От тебя зависит освобождение отца.

Шадиман едва слышно стал отдавать приказания раболепно склоненному Киазо…

— Что делают князья? — спросил царь ожидающего у дверей с двумя телохранителями Баака Херхеулидзе. — Едят? Хорошо. — И тут же подумал: «Когда князья едят, меньше думают… Жаль, не могу заставить их с утра до ночи облизывать усы…» — Да, да, — тихо продолжал Георгий X, — попроси наверх Шалву Эристави… Никто не должен знать… Тебе, князь, распоряжений оставлять не надо, хорошо знаешь, как оберегать Метехи… За лисицами следи, шакалы не так опасны…

Георгий X засмеялся, похлопал Баака по плечу, пошутил над чрезмерной осторожностью начальника метехской стражи, но, поднявшись к себе, нервно зашагал. "Война рождает надежды врагов, — думал царь, — я выступаю с войсками из Тбилиси. Конечно, могущественных князей беру с собой, менее сильные стонут под замком… но сколько у каждого родственников, приверженцев! Сколько дружин под своими знаменами имеют! Да, да, все могущество князей в народе. Нет народа — нет силы. Необходимо ограничить некоторых светлейших. Да, да, народ меня любит, не может не любить… Богатые вклады в монастыри, народные игры, состязания разве не украшают мое царствование? Разве не отдаю каждому глехи заслуженную долю или отнимаю последний скот, когда нет крайности? Нет, народ должен ценить мои заботы, церковь тоже внушает волю всемогущего бога… Но тут нужны действия посильнее… тут…

Кахети… тоже Багратиды! Хуже злейших врагов. Вот мой дядя царь Александр в Исфахане у шаха расположение ищет, а сын его… неприятно, тоже Георгий, как шакал, вокруг Картли добычу вынюхивает… Недаром хотел жениться на дочери ганджинского паши Кайхосро, поддержку искал, с Турцией заигрывает, Русии тоже бурку под ноги стелет, выше меня хочет сесть…

Да, да… шакал… усы по-турецки носит. Пока меня, царя Картли, первым не признают, на Кахети, на Имерети, на Одиши, на Гурию, на всех буду шашку точить".

Царь остановился, мрачно окинул взглядом двор, где многочисленные свиты князей расхаживали в богатых одеждах, придушил на стекле жирную муху, сбросил за окно и проследил, куда она упала.

«Не вижу дорогого Магаладзе. Самый подлый из князей, но ради выгоды крепко за трон держится. Хочет женить князя Мухран-батони на своей Астан?.. Трудно, Астан похожа на… на кого похожа, как прозвали княжну придворные? — Георгий X растерянно остановился, мучительно напрягая память. — Да, да, следовало б устроить праздник ностевцам. Трусливые зайцы! Не могли, как мух, придушить выродков Магаладзе. Князья! Ни одной девушке проходу не дают. Русудан говорит… — Георгий X поперхнулся, вытер капельки пота на покрасневшем лбу. — Носте не дам, слишком близко от Твалади, но что-нибудь вместе с Мухран-батони придется обещать… Вот во дворе сколько народа толчется, но разве хоть один из них достоин расположения царя?! У народа только руки хорошо действуют. А у князей?.. Да, раньше царям не приходилось так тревожиться: кто долго на трон смотрел — ослепляли, лишних в Куру бросали, а „друзей“ держали в постоянном страхе потерять голову вместе с имуществом… А разве плохо-старой гиене Баграту выколоть глаза? И многим светлейшим это не повредило бы… Тянутся к престолу, только и ждут подходящего случая. Луарсаб мал, надо бороться и со светлейшими, и с турками, и с персами, остерегаться соседних государств: то Имерети угрожает, то Абхазети неспокойна, то Гурия обижена; то Кахети просит поддержки в борьбе с шамхалом. А князья? Расхищают Картли: тому имение, тому лес, тому крестьян. Монастыри вкладов требуют, откажешь — злейший враг, дашь — другой тянется… Майдан завалили своими товарами, а пошлин не платят… Азнауры недовольны, амкары недовольны, майдан стонет, а с кого брать, чем царство содержать… Торговля с иноземными купцами необходима, но что привозят? Драгоценные камни, индийские пряности, благовония — соблазн для женщин, а увозят шелк, шерсть, коней уводят, платят мало. Князьям не нужно царство содержать, они цену сбивают… Кругом враги, враги, ни одного друга…»

Царь обессиленно опустился на резную скамью.

Приоткрыв дверь, вошел Шалва Эристави Ксанский. Видя погруженного в думы царя, нерешительно остановился. Георгий X вздрогнул.

— Царь пожелал меня видеть?

— Да, князь… Эристави всегда отличались верностью трону.

— Десять столетий царствуют Багратиды, да продлит бог до конца мира твой род, а Эристави неизменно с мечом в руках защищали и будут защищать престол законного царя.

— Дружбой Эристави я особенно дорожу, только вам могу спокойно доверить тайное дело… Да, да, из Русии в Кахети, под начальством князя Татищева, прибыло посольство, а царь Александр в Исфахане, Татищев его приезда ждет. Царь Александр посольство к русийскому царю послал, хитрый монах Кирилл клялся царю Годунову званием христианского монаха и святым установлением великого поста, что царь Александр только о покровительстве Русии думает, клялся, а царь Александр поехал к шаху Аббасу тоже клясться, после этого меня упрекают в вероломстве…

— Новость, царь, есть! Хитрый монах Кирилл, недаром божился, помощь русийский царь Кахети дал, небольшое войско, но все с огненным боем. Теперь полководец Бутурлин стрельцов с кахетинскими дружинами на шамхала повел, многих побили, многих в плен взяли, добычу большую — коней, скот, зерно; новый город Тарки в горах построили. Союз с царем Годуновым может большие выгоды дать.

Царь хитро прищурился:

— Э, Шалва, никогда не знаешь, какая дорога ближе к самому себе! Да, да. Ко мне тоже русийский посол из Кахети тайно Тютчева с людьми прислал. Царь Годунов в союз Картли зовет и мне помощь предлагает… Далеко очень русийский царь сидит, сто восемьдесят солнц взойдет, пока к нам помощь доберется, а шаху Аббасу совсем близко. В тайне держать надо… Да, да, раньше узнаем, какую помощь Годунов предлагает, потом о союзе думать будем… Вот грамоту тебе поручаю, передай Тютчеву… Отец Феодосий с грузинского на греческий перевел, а Тютчев с греческого на русийский. Еще раз проверь.

Эристави взял свиток и с любопытством стал разглядывать незнакомые знаки переведенной грамоты.

"Милостью божьей от начала царского родства я, Юрий, царь, Симонов сын, пишу к Вам, великого государя и великого князя Бориса Федоровича всея Руси и сыне его, великого государя царевича Федора Борисовича всей Руси, всея северные страны государей, послом, господину Михайлу и Ондрею радоватися о господе. Прислали естя ко мне с толмачом с Никитою грамоту, и мы грамоту Вашу приняли, а что в ней писано, то вы разумели подлинно. И такому делу недостойны были есмя и не может ответу дать. А коли у Вас было такое великое и пречудное дело, — и преж сего где естя были или после. А ныне ведомо Вам буди, что есть у нас войны и замешанья многое и нужи, и мы пошли к Самхце[10] воеват агарян. И нам ныне недовол, что Вам прийти сюда до лета. А аже бог даст и счастьем великого царя пришед оттуда, пришлем человека и Вас призовем, и что нам известит бог — тогда посмотрим лутчее. А без нашего человека Вам не ездить."

Георгий X задумчиво прошелся по малиновым разводам ковра и нерешительно остановился перед Эристави.

— Все надо предвидеть… В случае опасности перевези царицу, Луарсаба и Тинатин в Цхиретский замок. Тебя учить не приходится… Сделай это в тайне даже от многих придворных… Потом в подземелье сидит старый удав, Орбелиани, правая рука Баграта. Он ездил в Кахети, тайные переговоры с князем Георгием Кахетинским вел, вместе в сторону Стамбула гнули. Дадиани Мегрельский об этом мне шепнул, теперь гиена в подземелье аллаху молится, но, несмотря на испытания огнем, изменник молчит о светлейшем Баграте… В тайном коридоре прикованы к стене Цулукидзе, Авалишвили… Список у Херхеулидзе, Баака я верю, как себе…

Так вот, князь, в случае опасности для Тбилиси или… ты понимаешь? Заговорщики должны умереть… Не стоит пачкать руки собачьей кровью, но… о них можно забыть…

Неожиданно царь круто повернулся к двери и быстро распахнул ее. В комнату, теряя равновесие, влетел Киазо. Стоя на коленях, телохранитель приниженно залепетал:

— Великий царь, начальник замка приказал доложить, князья все в сборе, я, твой раб, слышал голос и не посмел войти…

— Ты заставляешь князей долго ждать, видно, твои любопытные уши привязаны крепче языка… Эй, кто там!

В комнату вбежала стража.

— Раб осмелился подслушивать, бросить его в яму, пусть палач вырвет собачий язык.

Киазо отскочил. Глаза забегали, как загнанные звери. Киазо тщетно старался выговорить слово. И вдруг ужас охватил все его существо. Ему показалось, что на подоконнике лежит не луч солнца, а огромный окровавленный язык. Он упал, пальцы судорожно цеплялись за ковер, белая муть заволакивала глаза.

Не обращая внимания на валявшегося в ногах Киазо, Георгий X продолжал:

— Так вот, князь, хотел спросить тебя…

Помертвевшего Киазо насильно выволокли, дверь бесшумно закрылась.

— Ты друг Мирвана, скажи, думает ли он о княжне Астан?

— Мой царь, Мирван говорит, скорее орел женится на крысе, чем Мухран-батони на верблюде.

Георгий обрадованно расхохотался.

— Вот, вот, верблюд… ха… ха… верблюд… а я не… ха… ха… верблюд. Пойдем, князь, понимаешь, весь день вспоминал… ха… ха… верблюд…

ГЛАВА ПЯТАЯ

По висячему мосту, сдерживая испуганного непривычной толкотней коня, пробирался Георгий Саакадзе; за ним, изредка поругивая проходящих, флегматично двигался на своем иноходце Папуна. Чем ближе друзья подъезжали к Метехскому замку, тем плотнее становилась толпа задорных оруженосцев, рослых дружинников, амкаров, протискивающихся с перекинутыми через плечо хурджини. В самой гуще Папуна заботливо остановил коня, поощрительно насвистывая. Желтая горячая струя обдала толстого амкара Бежана.

— Ты хороший человек или петух, как держишь коня? — возмущенно крикнул Бежан.

— А ты думал, для такого случая коню комнату в Метехи приготовили, — добродушно огрызнулся Папуна.

Бежан пригрозил пожаловаться своему племяннику Сандро, любимому оруженосцу князя Амилахвари, но друзья, предъявив страже лощеную бумагу с подписью Баака Херхеулидзе, уже въехали в боковые, обложенные серым камнем ворота Метехского замка.

Главный двор Метехского замка вымощен плитами. Тяжело лежат квадраты серого камня. Кованые ворота крепко сидят в зубчатых стенах. В узких оконцах башен блестят пики метехской стражи. Глубокий балкон, обвитый пышным плющом, скрывает резную дверь. Отражения желто-синих венецианских стекол играют на плитах пестрыми бабочками.

В глубине двора княжеские конюхи в ярких чохах прогуливают взмыленных коней.

— Неспокоен твой жеребец, смотри, ухо откусит, — рассмеялся молодой конюх.

Старик, державший под уздцы серого в яблоках коня, угрюмо ответил:

— Каков всадник, такое и жеребец. Кому дает покой князь Качибадзе?

— Почему, старик, сердитый такой?

— Князь азнаурством не пожаловал?

— Может, жеребец в грязь сбросил?

— Или откусил что-нибудь?

На раскатистый хохот подбежали телохранители, чубукчи, нукери и с любопытством заглядывали через плечи впереди стоящих.

— Ишачьи ваши шутки, — внезапно вспылил старик, — на праздник едете? Тебе, Ласо, хорошо, — набросился он на молодого конюха, — у князя подносы облизываешь, а в Дараке был? Много зерна видел? Народ обнищал, на войне гибнет, дети солому едят, от работы женщины сохнут…

— Не мы воюем, — раздались голоса, — магометане-собаки покоя не дают.

— Неплохое дело война, — бесшабашно тряхнул головой нарядно одетый оруженосец, — в прошлую войну многих пленных взяли, много караванов отбили.

— Караваны князья поделили, — перебил старик, — а тебе навоз достался.

— Молчи, старик! — прикрикнул подошедший Арчил, старший смотритель царских конюшен, родственник Папуна, — за плохой язык хорошую голову потерять можно.

— Молодец, Арчил, — засмеялись слуги, — знаешь, когда натянуть повода.

— Эх, старик, чужие уши — плохой хурджини для тайн, — сказал пожилой телохранитель.

— По какой дороге, Симон, двигаются войска князя Цицишвили? — поспешно переменил разговор Арчил.

— Не хочешь ли пристроить в княжескую дружину исполина, прискакавшего к тебе на рыжем слоне?

— Нет, Симон, мой друг Саакадзе зачислен в царскую дружину, а слона, думаю, он не обменяет на коня Цицишвили, если князь даже и тебя отдаст в придачу.

— Ха, ха, ха… Арчил, жирно угощаешь.

— Го-го-го!.. Подсыпь ему еще перцу, лучше поскачет.

Но шутки конюхов оборвал рокот трубы. Стража бросилась открывать железные ворота. Загремели тяжелые засовы. Толпа вплотную придвинулась к распахнутым воротам.

— Доблестный Нугзар Эристави с младшим сыном Зурабом прискакал!

— Жеребец под князем — арабской крови, жизнь за такого коня отдашь!

— А чепрак золотом расшит!

— Бешмет зеленого бархата!

— Священный цвет турок!

— А шарвари краснее фесок!

— Хороший праздник будет у собак, если так едет на войну могущественный Нугзар.

— Как звенят серебряные ожерелья на конях оруженосцев.

— Такое ожерелье хорошо подарить Кетеван.

— Нашел место о Кетеван думать.

— А сколько телохранителей, копьеносцев, сразу на дворе тесно стало!

— Что свита! Пять тысяч дружинников Эристави под стенами Тбилиси стоят.

— Ты что, считал?!

— Я считал, семь тысяч!

 

— Кто приехал? — спросила царица, нервно перебирая четки.

В нарядных покоях толпились придворные княгини.

— Нугзар Эристави, царица, — улыбнулась княгиня Бараташвили, продолжая смотреть в окно. — Новое знамя, как красиво: белый орел терзает зелено-чернуюзмею… Смотри, царица, семнадцатый раз попал в яблоко зоркий царевич Луарсаб…

— Большая свита с Эристави?

— Да, царица, и Зураба привез… Двадцать первый… Жаль, помешали. Зураб в сад вошел, шашку показывает…

Пальцы Мариам сжали подушку…

— Шш… шш… тише! — пронеслось по двору.

— Смотрите, смотрите, старый волк Леон Магаладзе прискакал.

— А за ним два волчьих глаза, Мераб и Тамаз.

— Жена и дочь вчера приползли.

— Кошки заранее плакать приехали.

— Скупые, что ли? Все в серый цвет оделись.

— Пусть на свою голову пепел сыплют.

— На войну, как на похороны, едут.

— Гонец! Гонец!

— От храброго Ярали вести.

— Эй, гонец, какие вести привез?!

— Хорошие, точите шашки, — смеясь, крикнул юный азнаур и, лихо спрыгнув с коня, бросился в боковой вход…

 

Распахнулось окно, начальник замка князь Газнели строго оглядел слуг. С утра князь расстроен — совсем неожиданно на его голову свалилась война. Один бог знает, как обернутся дела царя, а он, как фазан, пропустил на той неделе случай получить от царя давно намеченное Танаки, имение, которое само перелезает за ограду замка Газнели.

«Вот Амилахвари с надменным сыном Андукапаром пожаловали. Прилетели, вороны… Так и знал, — продолжал раздражаться начальник замка, — всегда следом светлейший Баграт Картлийский… А! И Симона притащил… Сына за собой, как хурджини, возит… И кватахевскую богородицу на знамени обновил, к трону подбирается… Подождите, светлейшие, может, и не удастся вам заменить Газнели князьями Амилахвари…»

Из глубины зала за Газнели наблюдал тбилели. Янтарные четки проворно бегали в пухлых пальцах.

«Вот муж, чей горестный вид да послужит примером многим, даже мне, грешному, — вздохнул служитель креста. — Князь удручается делами царства, а меня сатана искушает… — Тбилели прижал к груди крест. — Но дела церкви — главная моя забота… не следовало бы медлить с обещанным вкладом. Или напомнить царю?.. Нет, не время… Может, сам догадается оставить распоряжение. Надо выпытать у Газнели, князь должен знать».

Тбилели грузно поднялся, поправил на груди золотой, усеянный бриллиантами крест и подошел к Газнели. Склонившись друг к другу, они зашептались…

Резкие звуки рога, цоканье копыт, крик команды, звон оружия взбудоражили двор.

Бойкая Хорешани Газнели, дочь начальника замка, открыла окно.

— Мухрам-батони прилетел! Ах, какой красавец Мирван!

Лицо Астандари покрылось бурыми пятнами.

— Где, где? — бросились к раскрытому окну княжны.

— Величественного Мухран-батоии за много верст узнаешь по драгоценному оружию, оранжевому бархату и черному сафьяну.

— У Мирвана заблестели глаза, князь, кажется, на Хорешани смотрит.

— Неправда, это твои змеиные косы зажигают Мирвана.

— Дорогие, у Теймураза конь белый, как шапка Мкинвари-мта.

— А у Мирвана конь чернее сердца уродливой девушки.

— Выдумываешь, Тасо, Мирван не муха, зачем ему садиться на что попало?

Смеясь и подталкивая друг друга, княжны наблюдали за позеленевшей Астан. Особенно изощрялась хорошенькая Хорешани, зная тайную вражду ее отца с Леоном Магаладзе.

Георгий X, едва сдерживая нахлынувший смех, вошел с Шалвой Эристави в зал. Князья, готовые к походу, увидя царя смеющимся, оживились: если царь идет на войну веселый, значит, тайно получил хорошее известие.

Настоятель Кватахевского монастыря Трифилий в полном облачении отслужил молебен. Искоса поглядывая на царя, он проникновенно напутствовал князей, призывая к защите церкви, которая не раз испрашивала у бога победу грузинскому оружию. Золотой крест блеснул над головой царя. Князья сосредоточенно подходили к Трифилию.

Затрубил рог. Начальник замка подал Георгию X на фиолетовой подушке меч Багратидов.

Из Метехской церкви знаменосцы вынесли знамена. Развернулось царское — на голубом бархате Георгий Победоносец вздыбил коня.

Заколыхалось картлийское — на темно-красном бархате лежат друг против друга светло-коричневый лев со скипетром в лапе и белый бык с тяжелым мечом.

Ударил колокол, у дверей замка засуетилась стража, вышел царь с князьями. На Георгии X сверкали синие отливы кольчуги и шлема с наушниками и назатыльником. На дворе около коней замерли оруженосцы и телохранители, вскинутые пики сверкнули заостренной сталью. Мутное солнце запрыгало по щитам. Развернутые знамена колыхались впереди конных дружин.

На балконе заволновались. Нино Магаладае подхватила царицу под руки.

— Великодушный царь, успокой прекрасную царицу, — голосила Нино.

Царь вдел ногу в узорчатое стремя. Перед ним подобострастно склонился начальник подземелья.

— Великий царь, язык презренного раба Киазо уже брошен на съедение собакам…

— О, милосердный царь, да поможет бог в деяниях твоих! — выкрикивала Бараташвили.

Царь вскочил на коня и подъехал к балкону. Прощаясь, он уверял в хорошем исходе войны и напыщенно просил вместо слез веселыми песнями предвещать победу.

Широко распахнулись ворота, сразу зацокали кони, взлетели пестрые значки. Луарсаб и Шадиман поравнялись с царем. Окруженный пышной свитой, он выехал через мост на улицу. И тотчас зазвенели колокола тбилисских храмов.

Каждый звонарь вызванивал колокольные фразы своего храма.

Кар… тли… я… ли… я… Кар… тли… я… ли… я, — отзванивала Анчисхатская церковь.

Эгрэ… ихо… эгрэ… ари… Эгрэ… ихо… эгрэ… ари, — гудел Сионский собор.

Велит… мепес… мепес… велит… гамарджвебит… мепес… велит, — заливалась Метехская церковь.

По извилистым улицам потянулось войско, и боевая песня врезалась в колокольный звон:

Слышим звуки труб,

Крепок лат закал,

Хана желтый труп

Будет рвать шакал.

Грозен строй дружин —

Одна линия.

Мсти врагам грузин,

Карталиния!

Камень гор трещит,

Шашки жгут у плеч,

Рубит турок щит

Багратидов меч.

Грозен строй дружин —

Одна линия.

Мсти врагам грузин,

Карталиния!

Но кривые пыльные улицы с наскоро заколоченными лавками, покинутыми домами, с валявшимся мусором, нечистотами, разбитым скарбом лишены были пышности. Оборванные толпы бежали за войсками. На плоских крышах женщины раздирали на себе одежду, страшные проклятия сыпались на голову магометан, старухи молили пресвятую богородицу защитить город от нашествия страшного врага.

— Эх, Георгий, посмотри, сколько золота на этих чертях, всех нищих можно одеть, — говорил Папуна, ехавший рядом с Саакадзе в задних рядах царской дружины.

— Не время вздыхать, дорогой Папуна, думай лучше о своей шашке… Я твоему брату Арчилу многим обязан. Если бы не он, разве князь Херхеулидзе устроил бы меня в личную дружину царя?

— Устроил! У Херхеулидзе взгляд ястреба и осторожность оленя… За воина Саакадзе цари драться должны…

— Посоветуй им, — засмеялся Георгий, — а то…

…Мсти врагам грузин,

Карталиния, —

гремела песня.

Са… кар… тве… ло… ве… ло… Са… кар… тве… ло… ве… ло… — звонили колокола.

— На кого так пристально смотришь? — спросил Папуна.

— На Луарсаба… Красивый мальчик, но какими руками Картли держать будет?

— Не беспокойся, не своими, князья не любят отягощать царские руки. Им бы только про…

Рубит турок щит

Багратидов меч!

За стенами Тбилиси княжеские дружины с криками приветствия вскинули пики. Георгий X обнял Луарсаба. Тяжелые городские ворота с шумом захлопнулись. Царь оглянулся, вздрогнул и поскакал вперед.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Не только в царском Метехи, но и в княжеских замках изумлялись той легкости, с какой знатный князь Шадиман из рода надменных Бараташвили неожиданно превратился в тихого воспитателя царевича Луарсаба. Пробовал подозрительный начальник охраны Метехского замка напомнить, что змеи никогда без причины не заползают в расщелины. Но тщеславный царь стал вдруг примерять новый перстень-печатку и пропустил мимо ушей намек верного Баака Херхеулидзе.

Старый Мухран-батони, знающий до тонкости родословную не одних своих собак, но и всех владетелей Верхней, Средней и Нижней Картли, просвещал друзей:

— Тут, сиятельные, кроется большая хитрость. Если вспомним родословную князей Сабаратиано, то не избежим удивления, став свидетелями странного превращения. Прихоть!.. Да, сиятельные, будем считать подобное прихотью Шадимана Бараташвили, иначе… опасно не задумываться над таким загадочным поступком.

И старый Мухран-батони, не скупясь на подробности, обрисовал не в радужном свете возвышение владетелей Барата с момента их переселения в XV веке из Западной Грузии в Кведа-Картли. Старый князь даже припомнил, что Барата ведут свое начало от феодального рода Барата-Качибадэе, что главенствующий был знатным вельможей при царе Александре и возвеличил свое знамя, создав сатавадо — владение Бараташвили, мощное и воинственное. Потомки величали главенствующего «великим Барата» и, отбросив фамилию Качибадзе, как назойливое украшение, утвердились в фамилии Бараташвили. При «великом Барата» фамильные владения простирались по ущельям Алгетскому, Крамскому и Машаверскому. Но сын его Давид скромно прибавил к наследственным владениям город и крепость Самшвилде. То, что сообщил Мухран-батони, было весьма кстати. Запивая полезную беседу старинным мухранским, князья весело восклицали: «Это вино времен Давида-Барата!»

— Да, сиятельные, следует многому поучиться у властного владетеля, ибо при нем Сабаратиано, как солнце — зенита, достигло своего могущества.

Князь Липарит предложил поднять чашу за наследников Давида — Барата, ибо не успел он еще как следует остыть в фамильной усыпальнице, как подняли они драку и, кажется, хорошо растрясли единое владение, на радость завистникам ослабив свое оранжевое знамя с изображением золотого меча и обвившейся вокруг него змеи.

Мухран-батони не любил, когда посягали на его бразды правления в беседах, и торопливо предложил осушить большие роги, дабы молодое вино огненной струей прошумело над владением Барата и там бы с еще большей силой разгорелась междоусобица.

Князья с нескрываемым удовольствием расправлялись с турьими рогами и, пока вытирали усы, узнали еще, что в конце XV века из единого феодального рода Бараташвили выделились две ветви: первая — семья Кавтара Бараташвили, владения которого были расположены в Алгетском ущелье; вторая — семья Шахкубата, ее владения простирались по ущельям рек Храми и Машавери.

— Вот, сиятельные, — торжественно объявил Мухран-батони, — к той второй линии принадлежит наш любезный Шадиман Бараташвили, виновник изумления и беспокойства княжеских замков.

Знатный князь Липарит не одобрял раздробления фамильных владений и теперь саркастически усмехнулся, заметив, что такие действия не стоит оценивать ни старым, ни новым вином, подкрепленным к тому же великолепными яствами, отягощающими сейчас стол благородного владетеля Мухран-батони. Да славится его розово-зеленое знамя, на котором белый орел парит над черной змеей!

— Да славится! — повторили князья, дружно вздымая роги, но не прекращая спора.

Многие уже забыли, что этот съезд у Мухран-батони был вызван необходимостью определить общую линию поведения князей, застигнутых врасплох столь неожиданным водворением Шадимана Бараташвили в резиденции династии Багратидов-Багратиони, и вот закипел новый разговор о минувших междоусобицах, о нынешних разногласиях, об обидах одних благородных и о возмущении других, о защитниках чести фамилий и бесчестных зачинщиках вражды.

Князь Цицишвили был согласен с Липаритом. Раскрасневшийся Джавахишвили, напротив, одобрял раздробление земель, ибо при расширении своей фамилии он, разумеется, использует любую возможность, дабы завладеть резервным замком, двумя-тремя лесами и даже монастырем.

Мухран-батони решительно заявил, что он не мыслит раздробления своей фамилии в угоду алчности, и пусть у него, во славу Христа, будут хоть пятьдесят внуков, он все равно желает видеть их всех за общей скатертью, каждый день посланной богом.

Иные втайне не очень одобряли такой избыток внуков, но вслух не преминули восхититься мудростью и крепостью фамильных обычаев главы блистательных владетелей Мухран-батони.

Исчерпав поток речей, вернулись к раскрытию загадочного поступка Шадимана. И опять Мухран-батони похвастал своими знаниями, объявив, что не всегда распад фамилии может обеднить князей. Дружелюбно взглянув на Липарита, но явно ему в пику, старый князь ударился в подробности: известно, что до раздела Барата имели три тысячи крепостных дворов и двести азнаурских семейств, а после раздела, — и откуда только понабрали, — за первой ветвью осталось две тысячи семьсот девяносто крестьянских дворов и сто двадцать азнаурских семейств, а за второй, — и откуда только выудили, — тысяча двести восемьдесят дворов крестьян и восемьдесят азнаурских семейств. Сейчас ходит слух: обе ветви сильно умножали количество дымов крепостных и уменьшили список наделов азнауров, предпочитая вечный источник богатств очагу вечного беспокойства.

— Картли не накроют, — добродушно изрек Эмирэджиби, — что у них там?! Одна Шавнабада, да и то из камня.

Счел нужным Мухран-батони предостеречь князей от легкомысленной недооценки сил Шадимана Бараташвили.

— Одна «Черная бурка» — пик, а сколько копий и клинков в Самшвилде, главной крепости Барата? Замки князей этого рода в Энагети, Тбиси, Бетания, Манакарте, Дарбасчала и Дманиси. В придачу к главным крепостям сатавадо отнесем грозные укрепления Дманиси, Агумаре, Квеши. Нелегко отличить крест от меча, когда думаешь о важнейших фамильных церквах и монастырях Сабаратиано. Питаретский и Гударехский монастыри всегда готовы к нападению, Дманисская и Кедская церкви — к обороне.

— Ва-ах! — изумился Эмирэджиби, будто сам не видел раньше то, о чем услышал сейчас.

С примесью досады Цицишвили подчеркнул, что не одними огромными землями завладели эти Барата, но почти с самого водворения своего в Картли сумели закрепить за собой наследственно государственную военную должность царского казначея — саларсс моларе, а в годы, царствования Луарсаба I старший Бараташвили являлся неизменно военачальником одного из четырех садрошо Картли.

Не без зависти повели разговор о пользе такого деления, ибо опустошительные нашествия сельджуков, монголов, османов, персов и им подобных в разные столетия нанесли княжеским родам большой урон.

— Заодно и царство стонало от бремени тяжелых последствий, — буркнул Липарит, сверкнув изумрудами семи колец, — не следует забывать и жертв Сабаратиано, что страдало больше владений других князей. Ведь опустошительные сражения часто разгорались именно на землях обеих ветвей.

— Может, потому Барата из первой и из второй ветви крепко утвердились во главе держателей войск, отражающих иноземных хищников в дни войн и во главе заговоров в ночи усобиц внутри царства.

— И еще такое вспомни, князь Цицишвили, что некоторые из рода Бараташвили были преданы царской власти и поддерживали ее дружинами и монетами в борьбе с врагами, приходящими извне. Другие нередко предавали власть царя, переходили на сторону врагов, блюдя лишь свои личные интересы.

— Увы, сиятельные, справедливость превыше всего! Узким сердцем не одни Барата страдали…

Этим восклицанием Мухран-батони решил заключить просвещение князей и ловко обратил слова, как стаю гончих, на более близкую цель:

— …Не замыслил ли Шадиман прибрать к рукам Метехи, дабы возвеличить Марабду?

Некоторые князья усомнились: скорее он задумал перетащить в Метехи двух своих сыновей, вклинит их в свиту юного царевича Луарсаба и этим всецело подчинит будущего царя Картли влиянию фамилии Бараташвили. Иные с возмущением предполагали: уж не вознамерился ли «змеиный» князь подсунуть свою дочь Магдану в жены наследнику?

Ксанский Эристави, незаметно сжав талисман — высохшую лапку удода на цепочке, вдруг засмеялся:

— Наконец его бесцветная княгиня выползет из стиснутой горами марабдинской норы.

Не успокаивалась Картли. Высказывалось много предположений, шумели замки, крутили усы азнауры, шептались купцы, почему-то спешно готовили подковы амкары. Но ничего из ряда вон выходящего не произошло. И князья с удивлением наблюдали, как даже в значительные праздники никто из Марабды не посещал Метехи. И когда через несколько лет после смерти своей робкой запуганной матери, именуемой «бледной тенью», оба сына Шадимана сбежали в Грецию, никто из князей их не осудил.

Напротив, узнав о захвате молодыми Барата множества ценностей Марабды, князья почти вслух хвалили их за догадливость.

От души смеялись, когда насмешливый Вахтанг, придворный царя Георгия, передал князю Липариту содержание не совсем изысканного прощального послания сыновей к отцу. Заза и Ило клялись прахом зажаренного барана, что им надоела зловещая Марабда, где они, как брошенные в башню для малоопасных преступников, растрачивали свою юность на погоню за черепахами или на оскопление пауков.

Лишь спустя много лет княжеские фамилии по достоинству оценили гибкую политику, проводимую в их пользу государственным мужем Шадиманом Бараташвили, стремившимся укрепить сильно расшатавшуюся власть княжеств, дабы обуздать ею навек власть царя.

 

В Метехском замке все больше проникались уважением к князю Шадиману за его мягкую речь, обширные знания и беспрестанно восхищались его красивым персидским разговором, и никого не удивляли его частые посещения царского книгохранилища. Страсть к изучению рукописей особенно развилась у Шадимана года за два до выступления Георгия X на войну.

Редкостные рукописи на пожелтевшем пергаменте и лощеной бумаге, сказания на грузинском, персидском, греческом и армянском языках хранились в нишах из черного дерева с перламутровыми инкрустациями.

За позолоченными решетками выделялся кожаный переплет астрологического трактата XII века, украшенный фантастическими изображениями двенадцати знаков зодиака и фаз луны. Не раз Шадиман объяснял любознательному Луарсабу содержание красных букв, и Луарсаб любовался красивым стрельцом, кентавром, который натягивал лук и пускал стрелу в свой вздыбленный хвост, увенчанный головой рогатого дракона. Дракон извергал пламя и вращал огромным красным глазом.

Особенно охранялось Ванское евангелие — личный экземпляр царицы Тамар. Над ровными рядами каллиграфических букв, выведенных золотыми чернилами, изгибались, очаровывая зрение необычайными красками, тончайшие рисунки. Серые чертенята в красных и зеленых колпачках карабкались на ярко-синее дерево за причудливой птицей, а стройная сирена с манящим лицом и с фигурой крылатого тигра играла на кифаре.

Рядом красовались: «Витязь в тигровой шкуре» Шота Руставели с переливающимися орнаментами и легендарными рисунками: научный трактат на пергаменте о грузинском летосчислении IX века; медицинский трактат начала XIII века; сборник произведений второй половины VI века; пергаментная рукопись XI века, писанный невмами сборник Микаэла Модрекили X века, основной памятник грузинской музыки, и другие ценные рукописи на папирусе, пергаменте, бумаге.

Стены книгохранилища украшали фрески из жизни тринадцати отцов церкви, распространителей христианства, пришедших в Грузию в VI веке из Сирийской пустыни.

Метехское книгохранилище считалось редкостью: других книгохранилищ, кроме монастырских, в Картли почти не было. Царь хотя и редко посещал «источник мудрости», но тщательно охранял его. Стража день и ночь оберегала вход в узком коридоре, примыкающем к его личным покоям.

От наблюдательного Шадимана не укрылась странная любовь Георгия X к рукописям, и однажды, войдя почти вслед за ним в книгохранилище, он усмехнулся, не найдя там царя.

О существовании тайных ходов в замке было известно, но о них знали только те, кому надлежало знать.

Шадиман убил два года на «исследование персидских рукописей», и, вероятно, ему в конце концов пришлось бы стать великим мудрецом, если бы не счастливый случай для Шадимана и роковой для царя.

Однажды, углубившись за низким столиком в изучение рукописи, Шадиман услышал шаги и еще ниже опустил голову. Георгий X мерными шагами направился к угловой нише, но по привычке оглянулся. Заметив Шадимана, царь подозрительно покосился на него и с деланным равнодушием поинтересовался, чем князь так увлечен. Шадиман быстро встал и почтительно ответил:

— «Пещерами Уплисцихе».

Поговорив о троглодитах, царь пристально посмотрел на Шадимана и как бы невзначай упомянул о цели своего посещения книгохранилища. Шадиман любезно отыскал понадобившуюся царю «Картлис Цховреба» — «Историю Грузии».

— Почему интересуешься Уплисцихе?

— Царевич Луарсаб должен знать о Грузии все, а я подбираю для чтения летописи.

Георгий X, заинтересованный, перелистывал пожелтевшие листы рукописи, длинные пальцы разглаживали на страницах вековые морщины, и круглый изумруд кольца прыгал по строчкам.

— Существуют ли другие сказания о родоначальниках Грузии?

— Нет, царь, грузины привыкли считать своим родоначальником Картлоса.

Шадиман, раскрыв летопись, с увлечением прочел:

— «…и поселился Таргамос, правнук сына Ноя, Иафета, на реке Куре с семьей и животными своими, и время было 2100 лет до рождестве Христова. И внушил Таргамос сыновьям своим Хайосу и Картлосу помнить веру праведного Ноя, приплывшего на ковчеге к горе Арарат. И верили картлосы в невидимого творца неба и земли…»

— Видишь, царь, летопись найдена в древней церкви Горисцихе.

— Да, да. А какое государственное устройство было у картлосов? — ехидно спросил Георгий.

— Как всем известно, — весело начал Шадиман, — сын Картлоса Мцхетос выстроил новый город, назвав его своим именем, а два сына Мцхетоса, Уплос и Джавахос, разойдясь в разные стороны, образовали две общины. Старший в роде — мамасахлиси — пользовался неограниченной властью над своей общиной и…

— Спокойно тогда жилось в Картли, — вздохнул царь.

— Тогда, царь, местность называлась Картлос. — У левого глаза Шадимана дрогнула морщинка. — Это после первого нашествия дикарей с севера в седьмом веке до рождества Христова страну переименовали в Картли.

Георгий X поморщился. Считая себя знатоком грузинской истории, он не любил поправок и, решив блеснуть перед Шадиманом, равнодушно произнес:

— Что же, иногда и нашествие врагов приносит пользу. Дикари охотно подчинились духовным силам Грузии, а со своей стороны передали следующему поколению воинственность и храбрость.

Царь несколько секунд облизывал губы, придумывая еще каверзу, поострее Шадимановой, но вошедший слуга оборвал словесный турнир, доложив о приезде кватахевского настоятеля Трифилия.

С этого дня Георгий X остыл к книгохранилищу, ослабил стражу, а потом и совсем снял, поручив дворцовому писарю Бартому охрану рукописей.

В первый же отъезд царя на любимую охоту на джейранов Шадиман занялся угловой нишей, и хотя пришлось немало помудрствовать, но зато он благополучно совершил прогулку по тайному ходу в оружейную башню.

Успокоившись, Шадиман последовал примеру царя, и скоро книгохранилище превратилось в «пустыню тринадцати сирийских отцов».

 

В ночь после отъезда Георгия X на войну замок рано погрузился в сон. Потухли освещенные окна, где-то гулко хлопнула дверь. Потемневшие деревья поднялись плотной стеной. В замке было сумрачно и безлюдно. И только закутанная в плащ фигура с узлом в руке мелькнула в полумгле и исчезла в боковой нише.

Опочивальня царицы Мариам доступна немногим. В средних покоях спит мамка царицы Нари, налево небольшая дверь ведет в молельню, направо, с замысловатыми инкрустациями, — в опочивальню. Других дверей опочивальня и молельня не имеют, а средние покои, как цербер, сторожит Нари.

Царица не любит, когда в молитвы врывается шум замка, и круглая молельня с узкими решетчатыми окнами настороженно смотрит в глухую заросль парка. Затейливые фрески с цветными фигурами оживляют стены молельни. Из серебряного оклада святая Нина в белоснежной тоге протягивает крест, свитый из виноградных лоз. В глубокой нише святая Варвара читает истлевшую летопись.

Царица Мариам гордится молельней, вызывающей восхищение княгинь, но особенно чтит икону божьей матери влахернской за снисхождение к людским слабостям… Действительно, стоит царице надавить золотой мизинец, влахернская божья матерь скромно поворачивается вправо, пропуская в узкую потайную комнату с замаскированной дверцей, выходящей в круглую башенку.

Стража замка в случае опасности занимает для защиты покоев Луарсаба длинный коридор, соединенный с башенкой. В спокойное время башенка погружена в безмолвие.

Очевидно, потайная комната посещается часто. На полу лоснится шкура бурого медведя, а мягкая тахта, где сейчас расположилась Мариам, изобилует шелковыми подушками. В углу мерцает голубая лампада, в ней, как жирные черви, плавают фитили.

Нари поставила на медвежью шкуру золотой кувшин с вином. Шадиман, по обыкновению, пошутил над ее пристрастием к сладкому вину, и как Нари ни жеманилась, заставил выпить ее за здоровье царицы. Пробурчав что-то от удовольствия, Нари вышла из комнаты.

И зажурчали вкрадчивые слова царедворца:

— Бросил замок, жену… Разве я не воспитываю наследника Картли по изысканным правилам иранского двора?.. Путь царей тернист, необходимо быть все время на страже, слишком трудно отличить врагов от друзей…

— Опять враги, — прошептала Мариам, — я осторожна с Мухран-батони, Эристави, Цицишвили, несмотря на доверие к ним царя.

— А разве я о них говорю? — удивился Шадиман. — Напротив, они искренние приверженцы царя… Пожелай царь — и князья отдадут половину своих владений вместе с княжнами…

— С княжнами? На что царю дочери князей? — Мариам испытующе смотрела на Шадимана.

Шадиман спохватился. Он услужливо поправил подушку, нервно отброшенную царицей, и весело начал рассказывать об успехах Луарсаба в метании копья.

Но встревоженная Мариам заклинала рассказать о намерении врагов. Шадиман вздохнул.

— К сожалению, об этом знает только один Илларион Орбелиани, но он предусмотрительно брошен в подземелье.

— Орбелиани — изменник, он ездил в Кахети к царевичу Георгию, царь говорил…

— Если царь говорит, — перебил Шадиман, — значит, ошибаются другие. Очевидно, друзья Орбелиани неправы, уверяя, будто Илларион ездил в Кахети сватать Русудан Эристави и почему-то очутился в яме… Бедны Орбелиани думал оказать услугу высокой особе, не рассчитав сил Эристави… А разве Шалва Эристави с отъездом царя не старше всех в замке? Да, многое мог бы рассказать Орбелиани…

Шадиман как бы в нерешительности прошелся по комнате, поправил в лампаде догорающий фитиль.

— Ты прекрасна, Мариам! — сказал он с притворным увлечением. — Пожелай — из золота сделаю трон, пригну к твоим ногам Картли. Как перед Тимурленгом поверглись ниц цари сорока стран, так перед тобою падут все князья Иверии… Знай, Мариам, для тебя все могу сделать…

Тревога охватила Мариам. Не раз намекал Шадиман о заманчивых возможностях быть второй Тамар, но сегодня говорил слишком смело.

Нино Магаладзе не спеша подошла к покоям царицы, прислушалась и осторожно открыла дверь, но Нари, схватив ее за руки, бесцеремонно вытолкала. В гневе Нари походила на сову: тусклые глаза расширялись, а нос свисал над трясущейся губой.

— Даже ночью не дают покоя царице, — прохрипела Нари.

Нино улыбнулась; она сама перегрызет горло посмевшему мешать царице, но, часто беседуя с царицей в молельне, хотела…

Не дослушав, Нари захлопнула дверь.

Мариам оправила платье и, войдя в молельню, послала ворчавшую Нари за Баака, подошла к аналою, открыла евангелие.

«Давно беспокоит меня коварная Русудан… Царь никогда не казался в меня влюбленным, но его нельзя упрекнуть в недостатке внимания. Неужели теперь, очарованный Эристави, он забудет свой дом? Но разве влюбленный рассуждает? Если один сулит золотой трон, другой предложит, какой имеет. Не раз цари постригали жен, и церковь разрешала им второй брак». Мариам вздрогнула. Нет, нет. Только не это. Мысли ее запутались в витиеватых буквах. Она в ужасе оттолкнула евангелие. Какая страшная книга…

Баака, покашливая, остановился у дверей…

Выслушав Мариам, он изумленно отшатнулся. Он привык не удивляться прихотям своенравной царицы, но такое легкомыслие граничило с безумием. Но тщетные уговоры отказаться от безрассудного желания не привели ни к чему.

Выйдя от Мариам, Баака направился к Эристави с твердым намерением рассказать Шалве о странной прихоти царицы, но чем ближе подходил он к угловой комнате Эристави, тем сильнее охватывало его сомнение. Баака замедлил шаг. «Может, враги, рассчитывая на мой отказ, умышленно подговорили царицу на безумный поступок, может, им необходимо лишить ее верного человека?» Баака уже взялся за медную ручку, но внезапно отошел. «Да, Эристави ничего не должен знать. Не осведомленный в хитростях замка, князь запляшет под дудки врагов…»

Размышляя, Баака обошел замок, погруженный в сон, проверил наружные посты, усилил охрану у всех выходов, зашел к начальнику подземелья и, окруженный стражей, гремя ключами, спустился вниз. Зажженный факел врезался в мрак. Пройдя средний лабиринт, Баака вошел в «зал суда», подошел к железной решетке, ругаясь, долго перебирал ключи и, оставив у открывшейся двери часть стражи, прислушиваясь, вошел в узкий коридор. На заржавевших засовах висели тяжелые замки. Открыв окованную дверь и пропустив вперед телохранителя с факелом, Баака стал осторожно спускаться по узкой, почти отвесной лестнице, заплесневевшей и скользкой от сырости. Что-то шершавое прошмыгнуло между ног. Баака с отвращением плюнул и подумал: «Ужинать, пожалуй, надо было после подземелья». Остановившись на площадке с четырьмя расходящимися коридорами, Баака с телохранителем пошел влево и скоро у гладкой стены нажал пружину. Тяжелая плита бесшумно раздвинулась. Баака вошел в каменный ящик с низким потолком, откуда падали зловонные капли. Удушливый воздух стеснил дыхание. Казалось, здесь и часа не мог прожить человек, но в углу на истлевшей соломе сидел худой, высокий старик. Некогда богатая одежда висела на нем истлевшими лохмотьями, из-под насупившихся седых бровей лихорадочно горели глаза. Надменный рот сжался, и худые пальцы судорожно стиснули колено.

Баака остановился. Он никогда не выдавал своих чувств. Человек, идущий на рискованное дело, по глубокому убеждению Баака, должен быть готов на все последствия, и жалеть безрассудного незачем.

Глаза Орбелиани холодно остановились на Баака. Куда поведет его раб царя? Опять на испытание огнем? Мелькнуло лицо маленькой Нестан, вспомнилась ее радость при виде сафьяновой обуви, подаренной ей в день приезда из Кахети… До боли захотелось еще раз увидеть дочь… Орбелиани упорно скрывал свои мысли, боясь доставить торжество врагам над его слабостью. Но чем дальше он шел, тем сильнее пробуждалась надежда, и, когда переступил порог молельни Мариам, он твердо знал, что спасен. Орбелиани зажмурился и невольно пошатнулся.

Ужас охватил Мариам. Она еле узнала в изможденном, точно вышедшем из гроба старике блестящего, остроумного князя. Нерешительно она взглянула на Баака — не отправить ли узника обратно, но промелькнула насмешливая улыбка Шадимана… Мариам гордо выпрямилась. Незаметным движением она приказала Баака уйти.

«Когда человек потерял разум, нечего жалеть о голове», — думал Баака, шагая по коридору.

Мариам плотно закрыла дверь. Орбелиани настороженно следил.

— Князь, твое бедственное положение сжимает сердце… Скажи правду, и твоя участь будет облегчена.

«Необходима сообразительность, если я сегодня хочу видеть небо и Нестан, а я этого хочу», — подумал Орбелиани и тихо проговорил:

— Царица, испытания огнем и смолой не развязали мой язык, только твоя доброта размягчила сердце… Все скажу, но сырая яма отняла силы, — Орбелиани прислонился к стене. — Прошу, дай глоток вина.

Мариам позвала Нари, но Нари не показывалась. Удивленная Мариам поспешно вышла. Нари, свернувшись в комок, крепко спала, этого с ней никогда не случалось. Раздосадованная царица налила вина в чашу и направилась в молельню. Чаша выпала из ее рук. Она мутным взором обвела пустую молельню. Первая мысль — крикнуть стражу, но, взглянув на икону влахернской божьей матери, Мариам опомнилась, лихорадочно бросилась в опочивальню, распахнула окно и закричала.

Вбежавший Баака понял все, и в одно мгновение стража окружила замок. Хотя Баака знал, преступник, которому устроили побег через покои царицы, не прячется под кустом, он все же распорядился, и опытные охотники с волкодавами рассыпались по зарослям сада.

Осторожный Баака приказал не поднимать тревоги, и замок ничего не знал о случившемся.

После обхода всех закоулков Баака вернулся в покои царицы.

Марим неподвижно смотрела на икону влахернской божьей матери. «Шадиман предатель, — горело в мозгу, — но надо молчать. Если поймают Орбелиани, она погибла, царь не стерпит обиды…» И посыпались упреки: спустись она в подземелье, ничего бы не случилось.

«Правды не скажет, — подумал Баака, — и не выдаст замешанных в побеге».

 

Бесшумно приоткрылась дверь, и две тени, одна с повязанными башлыком глазами, другая с узлом, проскользнули в книгохранилище…

Утром замок встревожился. Стража угрожающим кольцом окружила Метехи, но Баака упорно скрывал причину. Одевая царицу, Нари уверяла, будто вытолкнутая из покоев Нино успела подсунуть к ее носу «мертвые» капли, но Мариам, не имевшая от Нари тайн, рассказала о случившемся, и ошеломленная Нари решила: Баака узнает только о каплях Нино…

С площадки сада донесся веселый смех. Мариам рванулась к распахнутому окну: Шадиман беззаботно состязался с Луарсабом в метании диска.

В «случайной» беседе с Нино упомянул Баака о мерах, принятых на случай плохих известий, и посоветовал Нино понюхать «мертвые» капли. По-видимому, княгиня страдает бессонницей, иначе чем объяснить ее ночное путешествие по замку? Нино поспешила отплатить за любезность и посоветовала Баака принять серную ванну, которая способствует умственному просветлению и однажды уже оказала услугу оленю и царю Вахтангу Горгасалу. Они расстались без особого желания когда-нибудь возобновить разговор.

Беседа с Нари была еще менее удачна. Нари более часа проклинала Нино, ее отца, деда, угрожала дойти до родоначальника Магаладзе, но Баака малодушно сбежал.

Начальник замка привел его в полное уныние, Газнели ударился в подробности, как ночью после совместного с Баака ужина, на него подействовало сациви и, выйдя за естественной надобностью, он увидел мчавшегося с факелом Баака, но из-за слабости тела не успел посочуствовать ему в общей неприятности. Баака махнул рукой, учредив, особенно за Нино, тайный надзор. Выехать из замка без личной проверки Баака никто не мог. Шадиман ко всему относился безразлично: по обыкновению, уделял много времени Луарсабу, по утрам являлся к Мариам и в присутствии придворных докладывал о занятиях наследника. По вечерам часами играл в шахматы с Шалвой Эристави, страстным любителем игры в «сто забот». Заинтересованный Луарсаб быстро изучил правила ходов и с азартом состязался с Эристави. Баака часто видел их вместе, ибо ради чистого воздуха, по совету Шадимана, играли на балконе.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Когда картлийские дружины достигли Триалетских вершин, лощина, лежавшая у темных подножий, уже окутывалась влажными сумерками. И казалось, исполины, закованные в каменные кольчуги, настороженно прислушиваются к незнакомым шорохам. Серо-синие тени растянулись на отлогах гор. По пяти змеиным тропинкам, высеченным в нависших скалах, тянулись войска. Не стучали перевязанные тряпками копыта, не звенели песни, не смеялись крепко сжатые губы. Небо свинцовой полоской давило лощину, по серым уступам ползли кровавые цветы дикого кустарника, в провалах холодная мгла расстилала вечерние туманы, и только орлы, распластав острые крылья, живыми пятнами парили над угрюмой тишиной.

Полководцы Ярали и Захария завалами горных проходов и ловкими обходами заманили сюда главные турецкие силы, создав картлийским войскам выгодное стратегическое положение.

Перепутанная цепь гор охватывала долину. Колючие заросли, балки, мрачные обвалы как будто предназначались для жестоких битв. С востока долина замыкалась небольшим лесом, дальше желтой змеей скользила к иранской границе дорога.

Стоянка царя расположилась на выступе с открытым видом на всю долину. По решению военного совета, первый удар должен был принять Симон Картлийский. В подкрепление к его войскам были придвинуты легкоконные дружины Мераба и Тамаза Магаладзе и горийские лучники князя Джавахишвили. Правый край до обрыва Волчий глаз, сомкнув дружины плотным кольцом, занял Нугзар Эристави.

Мухран-батони расположился на левом краю, прикрывая западный проход на Квельту зоркими дротико-метателями. Заза Цицишвили с регулярными дружинами царских стрельцов расположился в окопах, приготовленных землекопами Ярали.

Полководец Захария с нахидурской дружиной и с конными, непобедимыми в сабельной рубке тваладскими мсахури царевича Вахтанга, прикрывал северный проход Читского ущелья.

У Черного брода в засаде расположился Андукапар Амилахвари с быстрыми копьеносцами. Севернее — дружины азнаура Квливидзе.

Хевсурская конница, предназначенная для преследования отступающего неприятеля, укрылась в глубоких расщелинах.

Отборную дружину царских телохранителей, подкрепленную метехскими стрельцами, Ярали выстроил в колонну и повел через лощину, втиснутую между горами. Гулкое цоканье подков, фырканье коней, приглушенные окрики нарушали тишину.

Путаницу вызвали скакавшие навстречу всадники. От взмыленных коней и гикающих тваладцев, покрытых густым слоем пыли, несло тем возбуждением, которое создается близостью крови. Они врезались в гущу, тесня дружинников к скалистым бокам лощины.

Посыпались угрозы, но весть, что всадники скачут к стоянке с донесением о приближении турок, охладила дружинников, изощрявшихся в брани.

Выйдя из лощины, Ярали повел войска за северные выступы гор.

Саакадзе с недоумением спросил Папуна, зачем они туда залезли, но вскоре выяснилось: место, выбранное Ярали, соединялось узкой тропинкой через горное ущелье со стоянкой царя. По тропинке вытянулась цепь часовых. Молчали трубы, не перекликались роги, не горели костры.

Георгий и Папуна сидели на камне, свесив над пропастью ноги. Они следили за турецкими кострами, мерцающими по долине подобно светлячкам. Георгий пробегал зоркими глазами горы, стараясь угадать расположение дружин азнаура Квливидзе, под знаменем которого находятся его друзья. Он беспокойно думал, оправдают ли они звание «барсов», присвоенное, по его предложению, строго подобранным товарищам еще с буйного детства. Обуреваемый жаждой подвига, он предвкушал первую битву. Как и вся картлийская молодежь, жившая на пограничных линиях, он вырос в ненависти к магометанам, бесконечными вторжениями опустошавшим грузинские земли. Все было для него закономерно. Враг вторгался в его страну, оружие ковалось для истребления, горы служили надежным щитом, конь необходим для стремительности, а руку нужно приучать к верным ударам. И Георгий нетерпеливо ждал рассвета.

Неожиданно налетел ураган и разразилась гроза. Голубые отсветы молний скользили по вершинам гор, мгновенно погружаясь во тьму. Бухающие раскаты грома, подхваченные эхом, рассыпались в горах разноголосыми отзвуками. Хлынул ливень. Столбом вздымалась дождевая пыль. Груды камней и песка, увлекая за собой вырванные с корнями деревья, стремительно летели вниз.

Царь с князьями и приближенными укрылись в шатрах.

Дружинники, боясь быть сметенными в пропасть, держались друг за друга, предоставив ветру трепать насквозь промокшее платье.

Турецкий лагерь был не в лучшем положении. Потоки катившейся с гор воды принудили турок отступить к лесу. Уже никто не думал о внезапном нападении, и измученные люди засыпали под ливнем.

Нугзар в бурке и папахе наблюдал за лощиной и, чуть забрезжил свет, отдал приказ наступать. Гроза прошла. Над долиной поднимался теплый туман. Его белые зыбкие лохмотья трепетали на острых камнях. Дружинники, ежась, осторожно спускались с крутизны. Две тысячи испытанных воинов-мсахури на абхазских скакунах, превосходно одетые, вооруженные копьями и шашками, составляли передовые силы Эристави. За ним сплоченными рядами двигались глехи. Позади тянулись отряды месепе в заплатанных чохах, наскоро вооруженные палицами, кинжалами и пращами, плохо защищавшими от турецких сабель. В случае поражения князья спешили с конными дружинами к своим замкам, а месепе предоставлялись самим себе.

Скрытые туманом дружины близко подошли к неприятельской цепи. Турецкий часовой поднял тревогу.

Загремела команда. На правом краю яростно зацокали конские копыта. Взлетели бунчуки, угрожая острыми полумесяцами. На первой линии произошло быстрое передвижение босфорской пехоты. Но картлийские знамена колыхались уже по всей долине.

Навстречу Симону Картлийскому помчалась турецкая конница и с дикими выкриками врезалась в ряды горийских лучников.

Саакадзе, стоя на крутом уступе, судорожно сжимал саблю. Папуна, сняв мокрые, связанные из грубой пряжи чулки, сушил их на камне, переворачивая на все стороны. Время от времени он спрашивал: «Кто бежит?» и, получив отрывистый ответ: «Дерутся!», вновь принимался за чулки.

Солнце уже обжигало долину, над которой плыл густой пар от земли и человеческой крови. К неудовольствию Папуна, Саакадзе вдруг вскарабкался выше. Обладая зрением ястреба, Георгий, недоумевая, наблюдал битву. В момент, когда, казалось, победа была на стороне грузин, из леса наперерез им ринулись свежие отряды турок. Но не это сжало сердце Саакадзе: на плоскогорье, за лесом, скользили черные точки. Георгий отчетливо осознал гибель. Еще солнце не скроется за острые пики гор, свежие силы турок через лес прорвутся на поле битвы. Георгий уже видел войска, Картли в зареве пожаров, насилие, закованных пленников. Что же молчит Ярали? Неужели из-за одного царя он пожертвует Картли?

— За лесом турки идут! — вскрикнул он на ходу.

— Пусть черт из меня чурчхелу сделает, если я еще раз потащусь за сумасшедшими «барсами», — пробурчал Папуна, спешно натягивая носки.

— Князь, за лесом большое турецкое войско, — задыхаясь, проговорил Георгий.

— На коней! К отступлению! — Ярали приподнялся на стременах. — Сейчас сюда прибудет царь.

Георгий вспыхнул: ведь единственное спасение — в дружинах Ярали, и вдруг решительно сказал:

— Ты ошибаешься, князь, царь сам идет в атаку. Я — гонец, царь приказал тебе немедленно…

В царской стоянке смятение. Каждую минуту подлетают с донесением гонцы: князь Джавахишвили ранен, горийские лучники бегут, Симон Картлийский разбит, Нугзар окружен, Мухран-батони отрезан, не в состоянии оказать помощи…

— Царь, — азнаур Беридзе осадил коня, — Цицишвили просит тебя покинуть сражение, еще час князь может продержаться.

Но царь ничего не слышал. Окаменелый, он смотрел вниз. Оруженосец быстро подвел коня. Георгий X знал; пора уходить, но еще знал — наступает конец его могуществу, и оттягивал последние минуты. Уже был послан гонец с приказом выпустить хевсурскую конницу, уже бесцеремонно говорил Баграт: «Очевидно, царь хочет последовать примеру отца и попасть в плен, как царь Симон, но князья не допустят второго позора и насильно посадят его на коня…»

Царь в забытьи мутными глазами смотрит на битву.

— Вот сейчас настал мой… — он хотел сказать «конец», но неожиданно замолчал. Его глаза поглощали пространство.

Дружины Ярали, зашедшие в тыл, яростно обрушились на турок. Побагровело небо. Горел лес. Клубились бурые дымы.

Снова скакали гонцы с донесениями: Мухран-батони прорвался и отрезал выход янычарам, копьеносцы смяли арзрумскую пехоту… У Волчьего глаза Эристави окружил Асан-пашу… Какой-то исполин на золотистом коне из дружины Ярали тяжелым мечом опустошал турецкие ряды.

Турецкие военачальники увидели вместо ожидаемого подкрепления горящий лес, а с Желтого хребта, как им казалось, лавиной неслись еще не окровавленные грузинские шашки.

В центре затрубили рога. Развернутые знамена взметнулись над острием сабель. Визжали дротики. Ярость охватила грузин. «Дружина барсов» отовсюду пробивалась к Саакадзе.

По всей лощине растянулись турецкие отряды, стараясь удержать линию битвы. Но вот смято правое крыло, покачнулось зеленое знамя. Все тревожнее вырывались из запекшихся губ гортанные выкрики: «Алла!»

Убежденные, что сам шайтан на золотом коне помогает врагу, янычары при виде Георгия поворачивали коней.

Хрипящие кони, сломанные копья, обезглавленные трупы, рассеченные шлемы, окровавленные кольчуги смешались в один клубок.

Окруженный конными турками, Зураб Эристави, сжимая левой рукой меч, уже вяло отражал удары. Над ним взметнулась кривая сабля, но тотчас же срубленная рука янычара упала на землю, и Саакадзе подхватил Зураба. Оглянувшись на сбитого с коня Тамаза Магаладэе, Георгий поспешно передал Кавтарадзе раненого Зураба, и Дато помчался с ним к стану Нугзара.

Саакадзе бросился на окруженного большой свитой Омар-пашу и после ожесточенной схватки с гордостью водрузил отсеченную голову паши на пику. Отчаянно ругаясь и размахивая шашкой, к Георгию подлетел Тамаз.

— Отдай голову! Вор! Ты вырвал добычу из княжеских рук!

— Отъезжай, князь, здесь туман, за турка могу принять, — и Саакадзе, высоко подняв багровый трофей, промчался мимо изумленного Тамаза.

Турецкое войско, теряя ятаганы и знамена, наконец пробилось через цепь грузин.

Хевсурская конница, привстав на стременах и выхватив из деревянных ножен клинки, с гиканьем рассыпалась по лощине, преследуя врагов.

Медленно надвигались сумерки, солнце кровавым рубином падало за Триалетские горы.

Разгоряченные дружинники хотели броситься в погоню, но полководцы, боясь неожиданностей, приказали всем подняться на высоты.

Царь осознал одно: Ярали самовольно бросил в бой последние силы, предназначенные для прикрытия царского отступления. Картли была спасена но Георгий X с ужасом понял — им жертвовали…

Ликующие дружинники окружили стоянку. Князья ждали разъяснений, но царь, до появления Ярали, сам недоумевая, упорно молчал.

Наконец прискакал Ярали. На изорванной одежде пятнами застыла кровь и грязь.

— Верный полководец, отважный воин, князья желают знать… Да, да… Расскажи подробно, как ты выполнил царский приказ.

Возбужденные событиями, окружающие не заметили иронии.

— Царь, наблюдая битву, я желал только одного — поскорее увидеть тебя в безопасности. Вдруг прискакал гонец с твоим приказом, сначала поразившим меня; но, зная мудрость царя, я понял: царь жертвует собой ради Картли. Замечательный же план двойного охвата турок, разделенных подожженным лесом, взялся выполнить твой гонец…

— Где гонец? — быстро прервал царь.

Ярали оглянулся. Саакадзе выступил вперед и бросил к ногам царя жирную голову Омар-паши. Несколько мгновений два Георгия пристально смотрели друг другу в глаза.

— Великий царь, я точно выполнил твое отважное желание. Разве царь Картли мог поступить иначе? Огненный заслон отрезал приближающихся турок, а дружины доблестного Ярали замкнули кольцо. Не было сомнений: план царя царей украсил Картли новой победой…

Царь продолжал пристально смотреть на Саакадзе.

Он понял: Саакадзе стремится оправдать свою неслыханную дерзость…

Баграт, Амилахвари и Магаладзе наперебой рассказывали, как царь перехитрил совет, скрыв смелый план, с которым князья, конечно, не согласились бы и, не обращая внимания на мольбу уехать, спокойно смотрел на сражение.

По рядам дружин перекатывалась молва о подвиге царя, и они с возбужденными криками «ваша! ваша!» теснились к стоянке. Уже на темнеющих отлогах вспыхнули костры, терпкий аромат щекотал ноздри, и горное эхо подхватывало боевые песни.

Царь, прислушиваясь к ликованию, бросил на князей торжествующий взгляд и мысленно решил: «У этого молодца ума больше, чем у всех князей…»

— Да, да… Мне сразу понравился твой рост, но я еще не успел узнать, откуда и кто ты?

— Я — Георгий Саакадзе, твой азнаур. Князь Баака Херхеулидзе зачислил меня в метехскую дружину, позволь службой оправдать доверие начальника.

«Так вот кто подсунул молодца, — думали князья, — тогда понятно, почему хитрый царь поручил не нам выполнение тайного плана».

— Царь, этот самый разбойник взбунтовал против Магаладзе народ Носте, — яростно прокричал Тамаз, — а на поле брани выхватил голову паши, над которой замахнулась моя сабля!

Царь едва скрывал удовольствие. Тысяча возможностей: герой, не имеющий княжеского звания, будет, как собака, верен царю. Да, да, вот давно желанное оружие против князей.

— Да, да, понятное возмущение, князь, но голова паши сделала Саакадзе вновь богатым азнауром, и ты в честном поединке можешь отомстить за нанесенное оскорбление.

Кровь ударила в голову Тамаза, но он сжал губы, и только в руке хрустнул эфес меча.

— Азнаур Саакадзе, — продолжал царь, будто не замечая гнева Тамаза, — жалую тебе Носте. Земля, взрастившая героя, должна принадлежать герою. Пусть такая храбрость будет примером другим, а щедрость Багратидов никогда не оскудеет. Не стоит обижаться, если у другого немного больше ума. По совету князя Херхеулидзе оставляю азнаура в своей свите.

— Царь, — произнес Нугзар, — с древних сражений установлено: убитого ждет слава, а обезглавленного — позор. Благодаря Саакадзе мой Зураб остался с головой.

Нугзар снял с себя золотое оружие.

— Молодой азнаур, прими в знак вечной дружбы шашку, я завоевал ею Арагвское княжество. Рассчитывай на Эристави. Всем известно слово Нугзара.

Нугзар надел на Георгия оружие и крепко поцеловал обветренные губы.

— Царь, — продолжал Эристави, — еще для одного азнаура, Дато Кавтарадзе, прошу милости. — Нугзар вытолкал вперед Дато.

Царь украдкой взглянул на Магаладзе.

— Да, да… и ты, азнаур, зачисляешься в мою свиту. С рассветом отвезешь царице радостную весть о победе. А ты, Саакадзе, не имеешь ли просьбы?

— Царь, я осыпан милостями, но… позволь доложить: турки в беспорядке бегут, много фесок можно оставить без голов…

Георгий X, не скрывая восхищения, смотрел на Саакадзе, но князья, смущенные своей недогадливостью, шумно запротестовали:

— Турки побеждены, незачем терять время и людей на бесполезную погоню.

Больше всех протестовал Баграт. Он понял: триалетской победой Георгий X упрочил свой трон, и единственное средство ослабить этот успех — препятствовать новым удачам.

Георгий X, опасавшийся Баграта, всегда поступал наперекор его советам, но без согласия князей продолжать войну невозможно, и он поспешил обратиться к Эристави.

Нугзар никогда не отказывался от удали. Мухран-батони тоже был не прочь начать преследование турок, но для успеха необходимо участие всех князей.

Царь обернулся к князьям.

— Жаль выпустить добычу, — вздохнул Саакадзе, — а за турками тянутся караваны верблюдов, тюки и сундуки, думаю, не камнями набиты… Дозволь, царь, с метехскими дружинниками поохотиться…

Князья опешили, спор оборвался…

— Да, да, пусть тбилисцы восхищаются моими трофеями. — Он твердо верил, что обогащение царя должно вызвать восторг тбилисцев.

Первым всполошился Магаладзе, и словно прорвался горный поток: князья наперерыв заговорили о необходимости тотчас отправиться в погоню. Алчность отодвинула другие интересы.

«Да, да, Баака редко ошибается, — думал царь, — из Саакадзе можно сделать оружие против князей», — но вслух сказал:

— Необходимо выследить. Ярали, пошли лучников…

— Царь, преданные тебе ностеецы уже поскакали за турками. До рассвета привезут точные сведения.

— Оказывается, за нас за всех думает один азнаур Саакадзе, — рассмеялся царь. — Да, да… Грузин должен научиться побеждать. Слышишь, азнаур, как ликует войско… Иди и ты в шатер моей свиты. Хороший рог вина никогда не повредит грузину. Да, да, Георгий доставил большую радость Картли, князья должны восхищаться… А может, не всем угодил Георгий? — Царь расхохотался, заговорщически подмигнул и вдруг резко сжал рукоятку меча, подозрительно оглядел князей и остановил пристальный взгляд на Саакадзе. Но Саакадзе стоял вытянувшись, с окаменевшим лицом. Царь облегченно опустил руку. — Да, да, князья должны восхищаться…

Но князья далеко не восхищались. Царь ловко их обошел, и победой Картли обязана только царю. Это ослабляло авторитет князей, было над чем задуматься… Князьям партии светлейшего Баграта победа начинала казаться поражением.

Ночью в больших шатрах не спали. Неожиданные события будоражили мысли, рождались новые возможности, царя немного пугал завтрашний день. Не рискованно ли доверяться неизвестному азнауру? Но разве шах Аббас не возводит пастухов в ханы? Знаменитый Караджугай-хан был невольником, а какие победы одерживает шаху! Да, да… Завтрашний день решит многое…

Не спалось также и князьям. Смущало внезапное появление у Георгия X военной хитрости, не могли примириться с самостоятельными действиями царя. Его считали неспособным рисковать собою. Странно также, почему царь тайно доверил сложное дело захудалому азнауру. Ярали подробно расспрашивал о случившемся, но полководец упорно скрывал мучительную мысль: когда же царь успел передать Саакадзе приказ, если дружинник был все время у него на виду?

Из шатра Баграта вышел Андукапар Амилахвари. Казалось, с черного неба ему мигали желтые зрачки. Андукапар, усмехнувшись, бросил взгляд в гущу бесформенных выступов, охраняющих сдавленным мраком храпящий лагерь. Он мягкими шагами обошел шатер.

— Ты здесь, Сандро? — спросил Андукапар.

— Здесь, господин, не беспокойся, — буркнул Сандро.

Полы шатра раздвинулись, и Андукапар вступил в тусклую полоску света. На бурке тесно сидели старик Амилахвари, Баграт, Симон, Квели Церетели и Датуна Джавахишвили. Тлевшая щепка, воткнутая в землю, царапала темноту.

— Мертвый сон заткнул всем уши. — Андукапар опустился на бурку.

— Сейчас или никогда! Пора светлейшему Баграту действовать, — прошептал старик Амилахвари.

— Царь сейчас победитель, — начал глубокомысленно Церетели, — бороться в Тбилиси…

— В Тбилиси? А разве мы собираемся сопровождать его в Тбилиси? — засмеялся Баграт. — Не пора ли законным царям надеть иверскую корону?

— Давно пора! — крикнул Андукапар, умышленно подзадоривая князей. — Кто имеет больше прав на картлийский престол: первая линия — Баграта или вторая — Георгия? Смеют ли картлийцы забыть великого Парнаоза, первого царя Иверии?

И, путая легенду с действительностью, князья наперебой расточали похвалы мифическому царю Парнаозу, потомком которого, считал себя Баграт.

— Народ введен в заблуждение, мы заставим его открыть глаза! — хрипло выкрикивал Джавахишвили.

— Баграт, возьми пример с великого Парнаоза, — перебил Амилахвари. — Он, спасая страну, мудро обманул мамасахлиси, уговорив вручить ему временно власть.

И князья, запасаясь расположением будущего царя, захлебывались в лести.

— Парнаоз Первый объединил Иверию, создал мощное войско, прогнал из Иверии полководца Александра Македонского, навязавшего грузинам серебряных богов Гаца и Гаима, проклятого Азона, разрушителя святых стен Мцхета, которому бессильные мамасахлиси не смогли оказать сопротивления! — с негодованием сказал Андукапар.

— Светлейший Баграт, мы верные приверженцы потомка великого Парнаоза и возведем тебя на трон, — сверкая глазами, прошептал Андукапар. — Я жизнь отдам за дело чести. Чем больше препятствий, тем тверже мое решение.

— В слова Андукапара я верю и скреплю нашу дружбу, отдав другу в жены мою Гульшари.

— Ты одарил меня, светлейший Баграт, сверх меры. Жизнь — слишком ничтожная награда за прекрасную Гульшари, чей образ неотступно преследует мои желания.

Скрещенные в поздравлениях руки змеями сплелись на черной бурке. Сверкнуло лезвие сабли, и торжественная клятва скрепила зловещий союз.

— В незыблемую минуту, Баграт, исполнилось желание нашего рода. Ты не ошибся в выборе. Мой непоколебимый Андукапар достоин быть зятем царя Баграта Седьмого… А теперь, друзья, пора приступить к делу… Что предлагаешь, Квели? Твои многочисленные дружины славятся вооружением…

— Я, — прошептал побледневший Церетели, — я думаю… мне кажется… Можно нечаянно убить царя, а…

— Никуда не годится, князь, — резко оборвал Андукапар. — Если бы смерть царя разрешала дело, я давно бы его прикончил. В Картли Луарсаб считается наследником. Надо сделать другое.

— Что предлагаешь, друг? — спросил его Симон.

Андукапар изогнулся, словно готовясь к прыжку. Крыльями ворона сошлись черные брови. Тяжело падали свинцовые слова:

— Взять в плен царя, заточить в крепость Кавту. С нашими дружинами войти в Тбилиси, запереть ворота города, истребить в Метехском замке царскую семью, стянуть войска наших приверженцев к Тбилиси и тогда объявить царем Картли Баграта Седьмого.

Никто не шелохнулся, только Квели, беспокойно ежась на бурке, оглянулся на вход.

Андукапар оглядел сидящих немигающими глазами:

— Помните, пока жив Луарсаб, Шадиман не пойдет с нами. Потом Орбелиани… Кто знает, чем кончится, если царю удастся найти Нестан… Хотел бы я знать имя услужливого друга, спрятавшего княжну.

— А может, Нестан спрятана для нашего устрашения? — в раздумье произнес Симон.

— Возможно, удивляться ничему не следует. — Глаза Андукапара остановились на Квели. — А главное в заговоре — бесстрашие… Светлейший Баграт, ты молчишь?..

Баграт спокойно оглядел князей и разгладил серебристые усы.

— План надо обсудить…

 

Еще в одном шатре воинам не спалось.

Георгий Саакадзе, положив между собой и Папуно шашку Нугзара, дал волю обуревавшим его чувствам. Но Папуна сердито отмахивался и предупреждал, что если Георгий не оставит в покое уставшего человека, то он, Папуна, расскажет войску, по чьему сумасшедшему приказанию Папуна с дружинниками поджег лес. Впрочем, найдется и еще кое-что рассказать одураченному войску. Георгий знал: когда Папуна хочет спать, никакие победы его не заинтересуют, и нехотя замолчал. Через минуту Папуна услышал могучий храп и, заботливо прикрыв Георгия буркой, подумал: «Человеку необходим сон, а то наутро он похож на кислое молоко».

В полночь Папуна вскочил, протирая глаза.

— Так и есть, «барсы» приехали, ругаются со стражей.

Выйдя из шатра, Папуна сам обругал часового безмозглым князем, не умеющим отличить грузин от турок, и приказал пропустить ностевцев, не слезавших сутки с коней.

Соскочив с коней, Ростом и Даутбек порывались рассказать Папуна о своих похождениях, но Папуна сердито прервал их:

— Шатаются целую ночь и не дают честному грузину поспать.

Устроив взмыленных коней, несмотря на бурные протесты конюхов, рядом с царскими, Папуна спокойно растянулся у входа в шатер.

— Пусть мне завтра голову отрубят, но «барсы» должны немного поспать. Турки подождут, не греческие цари…

Ярали и Захария недоумевали и поминутно справлялись о разведчиках, но сменившиеся часовые ничего не знали.

На рассвете обеспокоенный царь послал за Ярали и Захарией. Папуна вошел в шатер, бесцеремонно растолкал «барсов» и сообщил о скромной просьбе царя повидать их. «Барсы» как ужаленные подскочили на бурке.

Папуна вышел и сообщил царским телохранителям о приезде разведчиков.

«Так лучше, — подумал Папуна, — пусть царь узнает новость от тех, кто ее добыл, а у князей и без того много случаев получать награды».

 

Дружинники плотной стеной окружили большой шатер. Оруженосец покрыл ковриком камень, и Георгий X, грузно опустившись, приказал ностевцам повторить уже рассказанное ему в шатре.

Даутбек и Ростом смущенно топтались на месте, но Матарс, поймав насмешливый взгляд Саакадзе, вспыхнул и поспешно проговорил:

— Царь, турки переправу обнюхивают, спешат к ущелью. Можно преследовать шакалов по трем дорогам.

— А по какой дороге пошел караван? — спросил Леон Магаладзе.

Сверкнул глазами Матарс.

— Твоему коню не пройти, князь…

Сдержанный смех прошел по рядам.

Царь хотел встать, но Церетели быстро спросил:

— Неужели, царь, думаешь сам принять участие в погоне?

— Не дело царя, — убеждал Баграт, — после такой блестящей победы снизойти до погони за турками.

— Погоня за верблюжьим караваном — забава для молодых князей и азнауров, — настаивал Амилахвари.

Многие поддержали, уговаривая царя не утруждать себя делом, отлично выполнимым опытными полководцами Ярали и Захарией. Некоторые настаивали на отъезде в Тбилиси, другие советовали ждать здесь. Разгоряченные князья наперебой старались высказать заботу и преданность царю.

Георгий X сидел растерянный, поддакивая князьям, беспомощно разводя руками, вздыхал, бессмысленно оглядывая небо, склонял голову, как бы не зная, на что решиться. Баграт вкрадчиво приблизился.

— Лучше вернемся, победителя с нетерпением ждет ликующий Тбилиси!

— Да, да… Мудрый Баграт прав… А ты что скажешь, Нугзар?

Эристави, Мухран-батони и Цицишвили давно с недоумением следили за происходившим. Неужели царь ничего не понимает?

Мухран-батони набросился на Баграта:

— Разве цари, не закончив войну, уходят домой?

— Очевидно, доблестный Мухран-батони проспал, война вчера закончена, — возразил Баграт, ехидно посмеиваясь.

Амилахвари и Церетели, смотря на побледневшего Мухран-батони, дружно захохотали.

Мухран-батони ударил себя по изодранному рукаву.

— Очевидно, когда я спал, Баграт бодрствовал, иначе не уговаривал бы царя на смешной поступок.

Эристави, взглянув на потрясенного Церетели, рухнул на камень. Он захлебывался смехом, хрипел, кашлял, слезы градом лились из глаз. Испуганный оруженосец поспешно подал огромный рог кахетинского. Нугзар залпом выпил вино, расправил усы и, поднимаясь, зычно плюнул в сторону Баграта.

Царь лениво позевывал.

— Да, да, Баграт прав, зачем царю снисходить до погони… Лучше поехать с вами, а?.. Пусть за меня кто-нибудь останется.

— Это мудрое решение! — радостно воскликнул Баграт. — Эристави и Мухран-батони горят любопытством заглянуть в стамбульские сундуки, им никто не может запретить. Пусть остаются…

Нугзар, Мухран-батони, Цицишвили, Ярали и Захария с возрастающей тревогой следили за царем.

— Твое место в Тбилиси, — решительно вмешался Амилахвари, — нельзя надолго бросать царство.

— Да, да… Вы правы, нельзя бросать царство… Коня! — загремел вдруг царь.

Все вздрогнули.

 

— Я сам поведу дружины! Никто в Картли не смеет думать, что на престоле сидит не царь, а баран… Баграт, и ты, Амилахвари, вас не удерживаю, идите в свои замки… Симон и Андукапар останутся со мною, нельзя лишать молодежь случая отличиться. Нугзар, у тебя ранен сын, иди с ним в Тбилиси и жди там моего возвращения… Ты меня понял?..

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На потрескавшейся земле угрюмо сидел Шио. Молотильная доска с плотно вбитыми осколками камней, сверкая заостренными серыми зубьями, лежала перед ним. Медленно поднималась рука, и падающий на расшатанные камни опухший молоток, взвизгивая, беспомощно отскакивал назад. Шио вытирал оборванным рукавом потемневший лоб, отбрасывал войлочную широкополую шляпу, прикрывавшую кувшин, и жадно припадал к глиняному горлышку. Вода булькала, стекала с пересохших губ.

Шио с утра не везло. То молоток, изловчившись, выскользнет из рук, то кувшин опрокинется. Неудачи тревожили, он суеверно оглядывался, мелко крестился. Мысли каменными кругляками тяжело ворочались в голове: плохие вести придут, нехорошо война кончится.

В синем тумане парил над уставшим полем золотой ястреб. Тени становились короче. Хлопотливо стрекотали кузнечики, жужжали шмели, деловито проносились стрекозы. Пыльное солнце падало на тяжелые холмы снопов. Возле них мелькали белые рубашки крестьян, сновали мальчишки.

Иванэ Кавтарадзе, вытирая синим платком широкую грудь, подошел к Шио.

— Починка не поможет, доску надо менять, Шио. Ореховую сделай, крепко держит камни, вот мои месепе сделали такую.

Он легко опустился рядом с Шио.

— Что доску менять, — тоскливо ответил Шио, — дом хотел чинить, а тут война, сына взяли. Не успел вырасти, уже турки пришли.

— Э, Шио, мой Дато тоже ушел.

— У тебя месепе много и сыновей, вот Дато ушел, а Бежан, Ласо, Димитрий и Нико работают; у тебя пять сыновей, Иванэ.

— Слава богу, пусть живут… Хороший хлеб, турок отобьем, сыты будем.

— Кто знает, турок хитрый… Каждый год одно и то же: соберем хлеб, солому, народ уберет огороды, сады, а нацвали, — Шио оглянулся, — свалит все до последней хурмы в царские амбары.

— Не все, каждому доля остается.

— Доля! — вспылил Шио. — А нацвали спрашивает, хватает ли мне, азнауру, моего урожая? У него один ответ и для глехи и для азнауров: «Сколько наработал, столько и получил». А сколько я один могу наработать? Сын!.. Большая польза от сына, если он на войне, а когда дома — тоже только о царской охоте думает. Ореховую доску… А кто ее сделает?.. Дом хотел чинить…

— Скучно говоришь, Шио, — махнул рукою Кавтарадэе, — пусть каждый сам о себе думает; твой Георгий — красавец, первый силач в Носте, а ты жалуешься…

— Тебе, Иванэ, не надо жаловаться, у тебя пять сыновей.

— Что ты все моих сыновей считаешь, они из твоих баранов папахи не делают!

Иванэ поднялся. Шио хмуро посмотрел на Кавтарадзе и стал запрягать буйволов.

«Вот, — думал Шио, — у всех на досках сидит целая толпа, а у меня ни одного месепе, два воробья — Маро и Тэкле, какая от них тяжесть?»

На поле каждая семья работала на отведенной земле. Поскрипывая ярмом, буйволы равномерно двигались по кругу. Мужчины, гикая, щелкали длинными кнутами. Для тяжести на молотильных досках сидели женщины и дети.

Поле медленно кружилось, пятнами мелькали люди, животные, качались далекие горы, колесом вертелось густое небо. Солнце рябило в глазах, пряный запах дурманил, едкая пыль царапала горло. Из-под молотильных досок разлетались скользкие золотые брызги. Девушки плоскими деревянными лопатами подбрасывали зерно, желтым пухом ложилась на землю солома.

Зной притуплял желания, расплавлял мысли. Война казалась далекой, нереальной, и только отсутствие молодых мужчин тяжелым камнем пригибало плечи.

Тихо. Носте словно заснуло, даже листья не шелохнутся, только мохнатые волкодавы, высунув языки и тяжело дыша, вытянулись у порога жилищ. По временам, приподнимая морды, они неодобрительно поглядывали на сонно бродивших кур.

Важно переваливаясь на сафьяновых лапках, спускалось к реке стадо дымчатых гусей. Где-то взвизгнул поросенок, утки, беспокойно крякая, захлопали крыльями.

Под широким навесом на кирпичном полу сидел, сгорбившись, дед Димитрия. Дед плоским молотком долбил баранью кожу. Рядом стоял медный чан с водою, куда старик опускал готовый кусок. Другой кусок кожи, прибитый по краям гвоздиками, распластался на ореховой доске. Мерно отстукивали глухие удары по влажной коже, пугливо отзываясь в старческой голове.

— Эх, кто может знать, почему бог дает победу не верующим в него магометанам… А может, вернется здоровым, не всегда на войне плохо…

Дед поднял голову.

Кряхтя и припадая на палку, переходил старик улицу. Он остановился, прислушался, прислонил к глазам руку и медленно направился к деду.

— Жарко, не время кожу долбить, — прошамкал он, опускаясь на ступеньку.

— Знаю, не время, только внук должен с войны вернуться, наверное, без чувяк… — Он нерешительно посмотрел на соседа и быстро, словно боясь противоречий. — Наверно, без чувяк… Димитрий ловкий, его турок не достанет… А как же дружиннику без цаги? Без цаги нельзя… Я сам на войну пять раз ходил, а вот цел остался… Без цаги нельзя молодому, а Димитрий любит мягкие… Смотри!.. — Он с гордостью подвинул доску к старику. — Настоящий сафьян. Хочу покрасить в синий цвет… А может, в желтый?

— В желтый лучше, от солнца не так жарко… Я, когда восемьдесят пасох назад первый раз на войну пошел… Исмаил Великий с нами дрался… О, о, сколько храбрецов легло на горячий песок!.. Очень жарко было, кровь сразу высыхала, а около мертвых через минуту стоять нельзя было… Больше от воздуха умирали…

— Я тоже думаю, в желтый лучше. На зверя хорош ходить, зверь желтого не боится, — торопливо перебил дед.

— Не боится? Зачем бояться, первый раз не страшно. Молодые вперед лезут, а кинжал любит, когда близко. Шашка тоже любит… Шестьдесят пасох назад на персов с царем Лаурсабом ходил, от врага не прятался, но осторожным стал, уже много воевал… Окружили нас сарбазы, кто на горе был — там остался, кто внизу был — тут остался… Висят на уступах перерезанные грузины. И персов немало убитых, может, больше… Живым тоже плохо, только стоны да свист шашек слышим… Вдруг персы мимо проскакали, я упал, а около меня голова катится. Сначала думал — моя. Открыл глаза, смотрю — Датико, сын моего соседа… Единственный был…

— Если сделать с острым носком, удобнее будет… Веселый мой Димитрий, смеяться любит, бегать любит, а с острым носком удобнее бегать…

— Зачем бегать, иногда лучше лежать… Я тогда не знал, что лучше, думал — убит. И все не понимаю: если убит, почему пить хочу, а может, потому пить хочу, что убит? Подняться не могу, тяжесть к земле тянет. С трудом глаза открыл, вижу — тело Датико меня душит, без головы остался, голова рядом лежит… Единственный был… Из горла капает мне в лицо кровь. От жажды круги в глазах зажглись, ум мутит… Если умер, зачем пить хочу? А кровь не перестает, совсем голову мне запила, в рот тоже капает… Теплая… Много выпил… Плохо, а сбросить Датико не могу… Уже не слышу грузин, только персы с криками рубят мертвым головы и в кучу складывают… Подошли ко мне двое: один голову Датико на пику надел, другой — мою ищет… Никогда по-персидски не знал, а тут сразу догадался: перс, смеясь, сказал, что голову мою шайтан унес… Потом долго тихо было…

— Скоро осень, охота начнется, мой Димитрий любит охоту… Может, абхазские цаги сделать? Абхазские удобно… Если дождь, чулки сухие будут…

— Долго тихо было, только прохладнее стало. Глаза не могу открыть, кровь слепила… Может, я не убит? Тогда зачем держать на себе тяжесть? С трудом сбросил Датико, сразу легче стало. Глаза расцарапал, пока открыл. Луну в красной чадре увидел, а посередине поля башня из голов грузин стоит, и больше никого. Как встал, как побежал — не помню. Наверно, много бежал, может, ночь, может, неделю, не помню. В чужой деревне женщины и дети с криками, как птицы, разлетелись. Мужчины воду схватили… Холодную лили, теплую лили, а с головы красный ручей бежит… Когда отмыли, смеяться начали: «Ты что, ишак, совсем не ранен, из чужой крови папаху себе сделал…» Зачем бога учить? Бог сам знает, как лучше… В желтую покрась, на мне тогда тоже желтые были…

Тихо в Носте.

На мосту монотонно заскрипела арба. На плетень, обвитый черной ежевикой, взлетел петух; похлопал крыльями, загорланил, прислушался, вытянул шею, громче загорланил, заглянул к себе под крыло, и вдруг остервенело принялся перебирать перья. Но скоро, спрыгнув, понесся к навозу. Не найдя кур на обычном месте, беспокойно забегал по двору, остановился, наклонил голову, сердито замигал синеватыми веками и, сорвавшись, бросился к откосу…

Петух угадал — его семья хозяйничала за огородом.

А под развесистым каштаном Маро, повязанная белым платком, в маленьком котле вываривала нитки. Она, вздыхая, думала, что половину шерсти придется отдать сборщику и еще отложить моток — пошлину для нацвали за право продажи.

Тэкле, развевая по солнцу черные кудри, яростно выгоняла с грядок куриц. У плетня, следя за Тэкле, смеялись девочки. Она бросила кур и подбежала к подругам. Захлебываясь, щебетали о похождениях совместно вскормленного котенка. Он совсем похож на главного сборщика. Вчера у тети Кетеван вылакал молоко и, удирая, разбил кувшин. Хотя вслух и не высказывалось, но по улыбкам девочек чуствовалось одобрение любимцу.

Потом Тинатин побежала за голубой лентой, привезенной отцом из Гори. Втайне позавидовали. Окончательно сговорились пойти в воскресенье в кавтисхевский лес за кизилом. Еще о многом хотелось поговорить, но сердитые оклики матерей, работавших на огородах, вспугнули болтуний.

— Тэкле, отнеси отцу мацони и чурек, — не отрываясь от работы, сказала Маро.

— А яйца? Сорву огурцы, огурцы с яйцами вкусно.

— Не надо, Тэкле, азнауру стыдно на поле огурцы кушать… дома успеет.

На плоской крыше изнемогали от зноя фрукты. Темно-синий инжир, бархатные персики, коричневые груши и терпкая айва морщились на разостланных циновках.

С карниза балкона свешивались нанизанные на шерстяные нитки кружочки яблок и сливы.

Нино, перегнувшись с крыши, окликнула Тэкле.

— Сегодня кисет кончила, беркута бисером вышила. Георгий доволен будет… Ничего не слышно? Подожди, покажу…

В чистом доме Гогоришвили, опустив голову, мать скорбно рассказывает Миранде о своем печальном посещении семьи Киазо. Миранда, сдвинув брови, гордо сжала побледневшие губы, ее, казалось, не трогали бедствия семьи Киазо, еще так недавно богатой и заносчивой, а сейчас обнищавшей вследствие точного выполнения приказа начальника гзири. Не только скот и одежда, но и запасы на зиму, даже и конь Киазо — все отобрано надсмотрщиком. А обезумевший от горя Киазо пропадает в лесу и совсем отказался от работы на земле. Даже соседи, боясь гнева гзири, сторонятся несчастных.

Помолчав, мать нерешительно спросила, не поедет ли Миранда навестить обездоленную семью.

— Это может ободрить Киазо, — добавила она почти шепотом.

Миранда неожиданно вспыхнула: неужели мать думает, что она, Миранда, выйдет замуж за воина, позволившего палачу опозорить себя? Почему не заколол обидчика? Почему не заколол себя? Неужели он думает снискать себе уважение с пустым ртом? Все знают, Миранда не может стать посмешищем людей! Мать вздохнула, она думала, не из-за богатства выходит замуж Миранда, а по любви… а если любит, то без языка и даже без глаз из сердца не выбросишь.

— Нет! — закричала Миранда. — Выброшу из сердца.

Мать посмотрела на дочь и молча вышла из комнаты…


Длинно тянулся колокольный звон. Вспоминали ушедших на войну. Спешили в церковь задобрить бога воском и словами.

Священник долго и нудно говорил о боге, смирении, покорности, уверял, что добродетель отмечается на небе и праведных ждет вечное блаженство.

Бледно мерцают лампады, в узкие окна настойчиво врывается солнечный луч. Тускнеют тоненькие огоньки. Где-то в углу всхлипывают женщины.

Мать Миранды в черном платке тревожно оглядела иконы, поспешно подошла к Георгию Победоносцу, решительно вытерла тонкой ладонью гордые губы и, зажигая запыленную свечку, быстро прошептала:

— Тебе одному верю, сына в битве сбереги.

Голос ее оборвался. Она долго стояла перед иконой, разглядывая тонкие ноги коня Георгия Победоносца, деловито выправила фитилек и, вздохнув, отошла в угол.

Люди с надеждою смотрели священнику в рот, уже не мечтая о вечном блаженстве, лишь бы теперь поскорей отпустил отдохнуть.

— Надо терпеть, — шепнула соседке бойкая женщина, — он всю неделю молчит. В воскресенье мы хотим отдохнуть, а он, хороший человек, соскучился, пусть поговорит…

На нее зашикали, но вдруг, словно одна грудь, вздохнула церковь. Священник кончил проповедь и хотел обратиться с воззванием пожертвовать на бога, но люди уже бросились к выходу. У всех было радостное чувство исполненного долга.

Спешили домой, запивали самодельным вином воскресный обед и ложились досыпать недоспанное за неделю.


На каменистом берегу полувысохшей от зноя реки валялись поломанные прутья, глиняные черепки, клочья перемываемой здесь шерсти, скорченные ветки, старый чувяк с разинутым ртом.

Рябые кругляки лежали, как стадо овец.

Давно, в одну из бурь весеннего разлива, издалека, может быть, из неведомой страны, сюда приплыло толстое бревно. Над ним долга стояли, осматривали, спорили и наконец отодвинули подальше, чтобы не унесло водой. Бревно плотно улеглось между камнями, прижилось здесь, вместе с людьми старилось, врастало в землю и темнело с бегущими годами.

По праздникам тянулись сюда старики. Они тесно усаживались на бревне, любовно поглаживая твердую кору, довольные целостью друга.

Опершись на палки, долго молчали, радуясь покою, обводили ослабевшими глазами знакомую картину — реку, где купались детьми, поле, которому отдали все силы, мост, сохранивший следы их былой удали.

Жили здесь долго, с землей расставались с трудом. То ли воздух здоровый, то ли кости закалены, но жили здесь подолгу.

Заскрипит голос, закашляются, и со вздохом кто-нибудь начнет; «Эх, эх, эх, плохие времена настали», — и пойдут вспоминать пережитое, и польется беседа, знакомая, близкая, никогда не надоедавшая.

Сегодня особенно оживленно у реки. Уже не пришлось начинать с обычного «эх, эх, плохие времена». Времена действительно плохие: о войне никаких известий.

Уже солнце покидало измученную землю, расстилая мягкое синеватое полотно, а старики все говорили о войне. Не слышалось задора, разгоряченных споров мирных дней, когда хотели «утереть нос» молодежи. Страх за близких щемил грудь, отбрасывал прикрасы. Содрогались, вспоминая тысячи опасностей кровавых боев.

Через мост, постукивая мелкими копытцами, к реке спускались овцы. Датуна, вздыхая, сел на бревно. Старики сосредоточенно смотрели на него, ожидая новостей.

— Сколько шерсти в Тбилиси увозят! — подзадорил один.

— Прошлый год плохая шерсть была, овцы болели, а сборщикам дела нет — давай шерсть, других слов не знают. А почему я должен три года в старой чохе ходить? — запальчиво вскрикнул отец Гиви.

— Шерсть человеку нужна, — сочуственно вздохнул Датуна, — все из шерсти делаем… Чоху!.. Я без чулок на зиму остался.

— Доля! А проклятый мсахури спросил, хватает ли мне выданной доли? — перебил сгорбленный старик. — «Сколько наработаешь, столько получишь», а сколько один человек может наработать?

— Один человек мало может сделать, — согласился дед Шиндадзе, — вот буйволятник у меня развалился…

— Что буйволятник, дом хотел чинить, а сына на войну взяли, — пробурчал Шио. — Буйволятник! Вот у меня сборщик всю шерсть забрал, говорил — не отработал…

— Шерсть у всех забирает, пошлину надо платить…

— Думал — продам, приданое внучке сделаю…

— Хотел на корову обменять…

— Эх, эх, эх, плохие времена!..

Бесформенная тень, качаясь, легла на неровный берег. Перед изумленными глазами вырос двугорбый верблюд, нагруженный тюками. Высокий человек с шафрановым лицом, обрамленным черной вьющейся бородой, ловко спрыгнул с верблюда, окинул сидящих острым взглядом, небрежным жестом оправил стеганый полухалат, опоясанный широким персидским поясом — джаркеси.

— Али-Баиндур, щедрый купец и ученый банщик, с одинаковым удовольствием расстилающий тонкое сукно и вправляющий сломанные кости, приветствует почтенных мужей.

— Хорошо по-грузински говоришь… Что же, садись, раз приехал, — подвинулся дед Димитрия.

— Вот видите, товар привез, не меняю, все за монеты продаю: тонкое сукно для чохи, мягкие папахи из Ардебиля, настойку для волос, полосатые чулки, волчьи хвосты для открытия вора, кораллы для девушек, вышитые платки, целебную мазь от зубной боли и плохого глаза, мазь из крови удода для смягчения сердца гзири, серебряную кисею, персидские сладости…

— Не время товару, война у нас.

— У храбрых грузин всегда война… Жаль, народ беднеет… Попробуйте исфаханский шербет, угощаю.

Али-Баиндур вынул из тюка глазированный кувшин, яркую чашу и щедро оделил всех. Ароматный сок рассеял угрюмость. Заговорили.

— Шерсть имеем. За целый год отработанная доля лежит. На прошлом базаре никто не продал.

— Можем обменять, — поспешно перебил дед Димитрия, — для моего внука ардебильскую папаху возьму.

— Волчий хвост тоже возьму, — облизывая деловито чашу, проронил Шиндадзе.

— Сукно для чохи давно хочу, — нерешительно процедил Шио.

— Мой товар — ваш товар, только шерстью не возьму, уже у князей Магаладзе большой караван по дешевке закупил. Сейчас у всех князей амбары шерстью набиты. Кто о вашей будет думать? — как бы сожалея, сказал Али-Баиндур, остро всматриваясь в лица стариков.

— Что ж, и на шерсть могу и на абазы могу, дав спасибо — царю и гзири, для сыновей новые чохи хочу, серебряную кисею тоже могу взять, дочки растут, — самодовольно выпрямился Иванэ Кавтарадзе.

И сразу зажужжали о вероломстве князей, о сборщиках, о непосильной подати — обо всем том, что постоянно волновало мелких азнауров и крестьян.

Больше всех волновался Шио, никогда не имевший возможности ничего ни продать, ни купить.

— Народ беднеет! А с чего богатеть? Князья всегда цену сбивают. Нацвали давай, сборщикам давай, гзири давай…

— А зачем терпите? Уходить надо.

— А где лучше? Ты чужой, не знаешь. Хизани тоже свободный, беги, куда хочешь… Работал, работал, и все бросай… Какой дурак убежит?

— Дурак на месте сидит, а умный ищет, где лучше. К нам сколько народу пришло, все довольны. Великий шах Аббас целые поселения роздал, хозяйство, землю, баранту. Живи, богатей. А кто посмеет у нас с крестьянина снять шарвари и гулять палкой по удобному месту? — бросил Али-Баиндур, вспомнив любимое наказание персидских ханов — палочные удары по пяткам.

— Ты что, сумасшедший?

Все вскочили, потрясая кулаками, возмущенные, перебивали друг друга. Глаза налились кровью. Али-Баиндур, усмехаясь, поглаживал бороду.

— Такие шутки плохо пахнут, — прохрипел Шиндадзе, усаживаясь на место.

— Разве глехи позволят такое дело? — спокойно начал дед Димитрия. — На войне рядом деремся, а дома князьям зад будем показывать?

— Напрасно сердитесь, разве вас князья, как буйволов, в ярмо не впрягают?

— Если виноваты, пусть наказывает. Князь — хозяин.

— А хозяин арапником не угощает? — сузил глаза Али-Баиндур.

— Арапником тоже ничего, кровь у него играет…

— Сверху может и ударить, а шарвари у нас каждый сам себе развязывает, когда ему нужно… — сказал отец Гиви.

— А в Иране каждый сам себе хозяин: земли много, скота много, туты много, шелк мягкий… кто не управляется — рабов покупает.

— Зачем покупать? Азнаур, если богатый, своих глехи и месепе имеет, — пробурчал молчавший до сих пор Шио. — Вот у Кавтарадзе много месепе.

— Почему неправду говоришь? Не очень много. Что ж, они никому не мешают.

— Не мешают? — неожиданно вскочил дед Элизбара. — А зачем твой проклятый месепе на мою Натэлу смотрит? Я ему голову оторву.

— По вашему закону все мужчины смотрят на чужих женщин, почему же месепе не может? — заинтересовался Али-Баиндур.

— Равные могут смотреть, а презренные месепе не могут. Наши дочери за месепе замуж не выходят, их сейчас же гзири в месепе должен переписать, и мужчины не женятся, тоже переписывают… Никто не хочет в рабов превратиться, — охотно разъяснил отец Ростома.

— А много у вас в поселении месепе? — поспешил спросить Али-Баиндур.

— Много, семейств сорок будет… Женщины на шерсти мокнут, мужчины камни бьют. Мы месепе в Носте не пускаем, пусть отдельно живут… Пятнадцать пасох назад сын Гоголадзе на дочери месепе женился, большой переполох был, отец с горя умер. Пусто отдельно живут.

— А мсахури женятся на ваших дочерях?

— Мсахури могут… Только зачем нашим девушкам за неравных идти? У нас свое дело, у них свое… Мы к ним в гости не ходим, зачем дружбу водить с чужими? — добродушно сказал азнаур Иванэ Кавтарадзе.

— Как с чужими? — поразился Али-Баиндур. — Разве мсахури не грузины?

— Грузины, и месепе много грузин, мы тоже грузины, а почему князья к себе не приглашают? Орел — птица, воробей — птица, зачем не дружат? — насмешливо спросил Кавтарадзе.

— У нас кто выше, тому шах Аббас земли и скота больше дает… Уже солнце прячется, пора намаз делать… А далеко камни бьют?.. Месепе народ бедный, дешевле за ночлег возьмет.

— Мы тоже не богатые, но от гостя ничего не берем, у кого хочешь живи… и верблюд твой сыт будет, — сказал дед Димитрия.

— Да, вы — народ хороший… Вот недавно армяне из Кахети тайно перебрались. Шах Аббас в рабате Джульфа их устроил. Разбогатели, земли накупили, все купцы. А в Кахети котлы лудили…

— Что ж, счастливые они, — сказал Шио.

— Если захотите, и вы счастливыми будете. Около Исфахана есть большое предместье — Госенабат, одни грузины живут. Шах Аббас грузин больше всех любит. Там тутовый лес. Все шелком торгуют. Богатый народ — многие ханами стали, другие караван-сараи открыли, а кто не хочет торговать, хозяйство большое имеет, жены шелковое платье носят, тавсакрави из зеленого бархата с алмазной булавкой. На свадьбу ханы в гости приезжают. Грузины очень довольны. Все богато живут. Ирану много шелка нужно, совсем маленькие пошлины платят. Говорить громко не надо, я здесь несколько дней торговать буду… Подумайте… Есть один щедрый купец и ученый банщик, который научит, как перебраться в Иран.

— Ты что народ смущаешь? — неожиданно нарушил беседу грозный окрик.

Гзири, оторванный от обеда слугою, прибежавшим с доносом, учащенно дышал.

— Торговать приехал — плати нацвали пошлину и торгуй, мы с Ираном в дружбе, а народ приехал смущать — на себя сердись, пятки подкую.

Гзири тяжело опустил руку на плечо Али-Баиндура.

Али-Баиндур незаметно сунул руку под халат.

Азнауры угрюмо молчали. Крестьяне собирались потихоньку скрыться, но вдруг бухнул церковный колокол. Все вздрогнули. Неурочный удар колокола означал радость или большое несчастье.

Гзири, выпустив купца, бросился через мост. Мужчины, роняя шапки и палки, бежали за ним. Одурев, неслись женщины и дети.

Али-Баиндур, быстро вскочив на верблюда, исчез в надвигавшейся темноте.

Около церкви Элизбар с перевязанной рукой, лихо стоя на коне, надрываясь, кричал:

— Победа, победа!.. Турки бегут!.. Большая добыча досталась!.. Ностевцы молодцы!.. Победа!!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вскоре сгорбленная женщина в черном платке, подбадриваемая старшим дружинником Сотраном, в смятении переступала порог комнаты Нари. Женщина робко оглядела шелковые подушки и нерешительно остановилась у двери. В ответ на приветствие Нари забурчала о назойливости неблагодарных, совсем не заботящихся о покое и красоте царицы. Женщина вытерла кончиком черного платка слезу и виновато прошептала о большом горе. Она умоляла Нари сжалиться над несчастными и позволить видеть ангельские глаза царицы. Нари, продолжая бурчать, повела женщину в молельню. Мариам со скучающим видом слушала тягучую жалобу.

— Разве у мсахури поднимется рука на свой труд? Верный слуга князя Шадимана у доброго Гиви кремни покупал. Все в Эзати знают — хорошие кремни Гиви делает. Только мой Мераб три дня в лесу охотился, на верхнем выступе много джейранов. Три дня охотился, пожара не было, а ночью приехал, очень устал, сразу спать лег… Когда спит, весь лес над ухом можно рубить, еще крепче спать будет. Я тоже огня не видела, а когда встала утром, гзири пришел, крепко сердился: «Ты охотился — амбар цел был, ты приехал — амбара не стало. Один человек видел, как ты сухими дровами амбар угощал…» А какой человек — не сказал… В Эзати все знают — Мераб предан царю, а разве у мсахури поднимется рука на свой труд?.. Прикажи, светлая царица, освободить Мераба, все в твоей воле.

Мариам брезгливо оглядела выцветший подол женщины и достала монету.

— Возьми, для бога даю, помолись, пусть простит безумного. Свечу поставь из желтого воска, из желтого бог больше любит.

— Уже ставила, ангельская царица, из желтого ставила из белого с серебряной каймой тоже ставила, не помогает. Говорят, бог из голубого воска любит, только такой для князей делают… Наверно, ведьма глаза на наш дом открыла. Хорошо жили. Мераб работал, Киазо тоже с детства при князе Херхеулидзе царскую службу нес… хорошо жили, почет от всех имели, уже азнаурство было близко… а сейчас Киазо больной в лесу пропадает, невеста тоже убежала… винить нельзя: какой Киазо человек без языка… А надсмотрщик все взял, а землю не берет… Мераб в яме сидит. Надсмотрщик говорит: пусть Киазо на земле работает, без языка царской службе не нужен, пусть на земле работает. А разве может Киазо работать? С детства земли не знал, князь за рост к себе взял, но на что рост, если языка нет… Прикажи, ангельская царица, отпустить Мераба, бог видит, разве у мсахури поднимется рука на свой труд.

Мариам поморщилась и нетерпеливо встала.

— Благодари бога, что безумца по закону за огонь в огонь не бросили. Если гзири наказал, значит, за дело, если отпущу, никто не будет бояться царский амбар жечь. — Подумав, царица добавила: — Пусть князь Шадиман с гзири поговорит. Гзири лучше тебя знает, виноват твой Мераб или нет… Если не виноват, бог не допустит неправды, а я прощаю злую руку…


В затихшем Тбилиси с тревогой ожидали исхода войны. Тбилисцы привычно подымали головы, всматриваясь в круглые башни крепости, но огненного сигнала о приближении врага не было.

На майдане глашатаи хрипло выкрикивали последние новости, но никто не интересовался дерзкой лисицей, появлявшейся на засеянной земле азнаура Микеладзе, от чего земля лишилась произрастания; еще меньше волновала пропажа трех баранов у амкара зеленного цеха. Амкары, торговцы, разносчики слонялись по майдану, надоедливо выпытывали друг у друга мнение о войне, качали головами, охали и расходились, чтобы на другом углу снова собраться кучкой с теми же разговорами и предположениями. На плоских крышах, террасами спускавшихся к кривым улочкам, женщины выслушивали предсказательниц, причитали, вздыхали, утешали родных. Старухи в черных тавсакрави сидели сложа руки, запутанные прялки праздно валялись на коленях.

Никто не нанизывал шерстяные петли на блестящие спицы, никто не чистил ханский рис для пилава, никто не думал о любимом дне в серной бане, где собираются людей посмотреть и себя показать.

Во всех дворах стояли нагруженные домашними вещами арбы, готовые при первом сигнале двинуться в горы. Но амкары и купцы не думали покидать Тбилиси, они раз навсегда усвоили опыт прошлого — сможешь откупиться, будешь торговать. В глубоких тайниках были запрятаны товар и сырье.

Но никто не торговал, никто не покупал. Только Вардан Мудрый исподтишка по дешевке скупал большие тюки шелка, снаряжая караван в Иран. И когда на базарных углах особенно было шумно, Вардан спокойно направлялся в Метехский замок.

Там, в пышных комнатах Шадимана, большого любителя изящных вещей, Вардан угодливо раскладывал изделия из слоновой кости.

Любуясь тонкой резьбой ящичка, кальяна или рукоятки кинжала, Шадиман отрывисто ронял вопросы. Вардан, расточая похвалы персидским антикам, уверенно и четко удовлетворял любознательность князя, и Шадиман, узнав все торговые и неторговые новости Тбилиси, не торгуясь, расплачивался с Варданом.


Бойкая Хорешани с Тасо, Гульшари с подругами, перепробовав все средства развлечься, уныло бродили по метехскому парку, оплакивая потерянные дни; уже некоторые княгини придумывали удобный предлог уехать из Метехи, как вдруг замок всполошился прибытием гонца с известием о разгроме турок.

Дато, введенный к царице, не поскупился на описание подвига царя, и взбудораженный двор наперебой ласкал счастливого вестника.

Обрадованная Мариам приказала звонить в метехские колокола, чтобы народ мог присоединиться к ликованию замка. Она не подозревала о народном ликовании, уже охватившем Тбилиси с момента, когда Дато, проскакав, огласил майдан криком: «Победа! Победа!»

Шадиман пригласил Дато и ласково расспрашивал о подвиге царя. Но Дато или не был посвящен в тайну Саакадзе, или, вернее, в силу врожденной дипломатической осторожности, выдвинувшей его впоследствии на широкую политическую арену, простодушно повторял только то, что рассказывал царице. Шадиман, мысленно наградив его титулом осла, любезно протянул кисет, вышитый тонким серебром.

Встретившись «случайно» с Нино, Шадиман изысканно похвалил княгиню за ее совет царице — отслужить с народом молебен.

Нино в тревоге бросилась к царице: лишь бы ее, Нино, не опередили.

В суматохе кто-то услужливо сообщил Баака, что мысль о выезде царицы в Сионский собор принадлежит Нино. Баака насторожился. Мариам слегка удивилась пышности и многочисленности вооруженной свиты и личному сопровождению Баака.

В сумерки Шалва и Шадиман сели за шахматы, но нелепые промахи Шадимана заставили возмущенного Луарсаба занять место наставника. Шадиман оправдывался волнениями дня и уверял, что прогулка по прохладному саду приведет его мысли в порядок. Но по дороге неожиданно Шадиман свернул в книгохранилище и, тщательно закрыв дверь, направился к угловой нише…


Площадка, на которой очутился Шадиман, обрывалась узкой лестницей. Через щель тянулась тусклая нитка света. В углу на разостланной бурке в новой одежде сидел Орбелиани.

— Думаю, благородный Шадиман вытащил из могилы потомка китайских завоевателей не ради сообщения о героизме царя, более похожем на историю курицы, родившей зайца? — спросил Орбелиани.

— Ты угадал, князь, я освободил тебя не для пустых разговоров, но и не для удовольствия Баграта.

— С Багратом я связан кровно, — сухо ответил Орбелиани. — Нестан — нареченная Симона.

— Я отлично понимаю, для любимой дочери стоит добиваться картлийского трона… но разве Симон — наследник престола?

— Будет, я поклялся!

— Твои клятвы до метехского подземелья меня не волнуют, но… сейчас крепко запомни, князь: после Георгия Десятого царствует Луарсаб Второй… Я тоже поклялся.

Орбелиани обвел тяжелым взглядом каменные стены.

— Говори, князь!

— Сегодня ночью покинешь не только замок, но и Картли… Абхазети — хорошая страна… Сноситься будешь со мной через верных людей. Я должен знать о всех действиях Баграта, имена всех князей, заговор должен быть у меня в руках.

— Как, ты требуешь предательства? Измены Баграту, моему брату, другу?! Я клялся ему в вечной преданности.

Шадиман прошелся. В сухом, жестком голосе — непоколебимая воля.

Орбелиани с ненавистью следил за ним.

— Мне, князь, ты не клялся, а я спас твою дочь, сундук с драгоценностями, любимого коня и даже слуг, преданных Нестан. Не для царя стараюсь, моя забота — Луарсаб, и если придется с двадцатью Багратами бороться, трон все равно займет законный наследник… Но Нестан может получить достойного мужа.

— По твоим словам, Георгий Десятый скоро умирать собирается.

— Кто знает, иногда и не собираются, а неожиданно умирают вовремя.

Орбелиани в полумраке пристальным взором старался проникнуть в мысли Шадимана. Такой человек на все пойдет, и Нестан — его пленница.

— А если не соглашусь, Шадиман? Вернешь в подземелье? Не опасно ли? Могу открыть твое предложение «изменнику». Не умолчу и о тайниках при молельне. Не придется ли царице посетить Ванкский монастырь, а нам поменяться положением?

— Что же, я и это предвидел, князь, — холодно ответил Шадиман. — Если притворно согласишься, или будешь давать ложные сведения, или решишь вернуться в подземелье, предупреждаю, не успеет царица доехать до монастыря, Нестан станет женою моего раба.

Словно ужаленный вскочил Орбелиани, но напрасно дрожащие пальцы искали оружия. Шадиман продолжал спокойно сидеть. Тяжело дыша, Орбелиани опустился рядом.

— Ты победил, Шадиман… Нестан в твоей власти. Я согласен на все.

— Что делать, дорогой, борьба: тебе Нестан дороже чести, мне — наследник, но от Луарсаба увидишь больше благодарности, чем от Баграта.

Орбелиани снова пристально посмотрел на Шадимана, но ничего не прочел на спокойном лице. Шадиман встал, вновь заверил в своем добром чустве к Нестан, обещал переправить ее в Абхазети, передал кожаный кисет и напомнил о необходимости еще раз сегодня увидеться.

Эристави и Луарсаб, углубленные в игру, не заметили возвращения Шадимана. Князь склонился над доской и заинтересовался черным князем, вырвавшимся из окружения телохранителей белого шаха. Вошедший Баака посмотрел с завистью на беспечных игроков и, махнув рукою, вышел.


Встреченная бурчанием Нари, царица поспешила в тайник… О чем говорил Шадиман и почему Мариам вышла из молельни расцветшей — осталось тайной. Нари хранила об этом упорное молчание.

Царица, окруженная ожившим двором, велела позвать гонца. Начальник замка, взяв у Бартома послание к царю, передал Дато, а Мариам, сняв с руки золотой, усыпанный алмазами и бирюзой браслет, надела на руку просиявшего азнаура. Стоя на коленях, он поцеловал край шелковой ленты царицы и поклялся ей в верности.

Царица казалась растроганной, обещала просить царя о зачислении храброго азнаура в метехскую охрану: верному глазу Баака царь верит, а князь, наверно, не будет препятствовать. Снисходительно пригласив Дато к закрытому пиру, царица велела ночью выехать в стоянку царя. Вероятно, такому воину, шутила царица, не страшна темная ночь.

Выйдя из пышных покоев, очарованный, ослепленный и слегка влюбленный Дато решил непременно устроиться при дворе. Вспомнив сказанное царицей, он быстро направился к князю Баака заручиться его расположением.

Баака тонко улыбнулся восторженности неискушенного азнаура, немного удивился щедрости, раньше за царицей не замечаемой, и, позвав старшего телохранителя, приказал только по предъявлении браслета выпустить Дато Кавтарадзе из замка.

Уже месяц сползал за остроконечные башни, серебристою зыбью играя на водах Куры, когда по боковой лестнице, нахлобучив папаху, сошел гонец. Пошатываясь, он опустил в руку слуги, подведшего коня, монету и, подъехав к воротам, бессвязно бормоча, хвастливо протянул руку с браслетом. Старший телохранитель пошутил над обильным угощением царицы, тяжело лязгнули замки, и блеснул мост…

Наутро к Баака прибежал полумертвый от испуга Сотран.

Херхеулидзе во все глаза смотрел на вошедшего вслед за ним Дато. Пожелтевший, едва держась на ногах, Дато с бешенством рассказывал, как после ужина, веселый, он направился к себе за хурджини. В коридоре приоткрылась дверь, и нежно позвал женский голос. Разве мужчина отказывается от такого приглашения? Но едва он переступил порог, как запутался в наброшенной на него бурке. В честной драке Дато никто не побеждал. Дато задорно посмотрел на Баака и кулаком ударил по дубовой скамье. Но пряный запах помутил рассудок, руки онемели, и он, ржавая подкова, ничего не помня, всю ночь провалялся на полу. Утром он окликнул проходившего случайно копьеносца, попросил облить голосу холодной водой и тут с позором увидел себя раздетым и ограбленным. Только послание к царю не взяли… Хорошо, в хурджини нашлась другая одежда… Дато свирепо потряс кулаком: он не уедет отсюда, пока не свернет шеи проклятому вору.

Баака хрустнул пальцами. Орбелиани бежал… И посоветовал Дато сейчас же ехать по назначению и скрыть от всех, что его, молодого азнаура, как мокрого петуха, ограбили в замке царя. Очевидно, кто-то позавидовал подарку, но желающий попасть в метехскую охрану не хвастает таким происшествием.

Дато со вздохом согласился — правда, хвастать нечем, и был благодарен Баака, приказавшему страже молчать о случившемся…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Тбилиси пробуждался. Клубы серо-фиолетового тумана, согнанного увядающей осенью, ползли по багровым деревьям Мтацминда. Падал дождь. Косые полосы окутывали сонный город, перепрыгивали заборы, хлестали в каменные мосты.

Но вот лохмотьями расползлись облака. Порозовело. Стая диких гусей, увлекаемая вожаками, беспокойно перекликаясь, пронеслась за Махатские холмы. Тбилиси пробуждался. Забыты тревоги. Забыт страх — арбы разгружены, вернулись первые беглецы, старухи перебирают в больших чашках рис для пилава…

Дрогнули ставни, запоздалые капельки усеяли подоконники. Отрывисто скрипнули калитки. Щелкая кнутами, потянулись тулухчи, вода хлюпала в пузатых мехах, перекинутых через спины мулов.

Майдан поспешно открыл свои лавки — и сразу гортанный гул навис над площадью.

Засуетились пекари, запах выпеченных чуреков вырвался на улицу. Лавашник с засученными рукавами развесил на веревках хрустящие лаваши, а остывшие сложил пополам и, подложив их себе под голову, заснул на скамье в ожидании покупателя.

Под навесом кузнец загонял гвоздь в конское копыто. У оружейной лавки обтачивали новые кинжалы, а рядом, в лавчонке, чинили старые шарвари и чохи. Прошел мулла в белой чалме, остановился, заглянул в мясную лавку, где деловито развешивали на железных крюках здесь же зарезанных баранов. Через узкую улицу протискивался караван осликов с древесным углем. Черномазый погонщик залюбовался цирюльником, ловко намыливающим голову молодому татарину. Ослики разбрелись под навесы, угощаясь душистой зеленью, искусно разложенной на деревянных чашках. Крики, удары палок возмущенных владельцев оторвали погонщика от увлекательного зрелища. Кулачная расправа, сдобренная отборной бранью, на минуту задержала уличное движение. Караван одногорбых верблюдов, врезавшихся в середину, запутал осликов, лошадей, навьюченных огромными корзинами, и толпы людей, с криками прижимавшихся к стенкам.

Из темных глубин скученных лавочек выплывали пирамиды фруктов, восточные пряности, груды ковров, шелковой ткани, горы папах, седел, чеканное оружие, кованые сундуки, наполненные позументами, поясами, золотыми кистями и серебряными украшениями.

Запах кожи, яблок, сыра, пота, вина, навоза рвался из кривых удушливых уличек.

В амкарских рядах оглушал перестук молотков, придающих разнообразные формы медным котлам, кувшинам, кастрюлям, блюдам, кофейникам и подносам.

Шипели в харчевнях сочные куски баранины, в овальных котлах томился пилав, на раскаленных жаровнях плавало в масле сладкое вздутое тесто. Вокруг толпились с красными лицами приезжие и местные торговцы. Торопливые глаза следили за вертящимся шампуром.

В угловом духане взвизгнула зурна, полилось пение. Аромат вина, хеши и проперченного шашлыка гостеприимно указывал на вход в духан «Золотой верблюд».

В дальней сводчатой комнате, облокотившись на низкий столик, сидели два пожилых грузина в расстегнутых чохах и широких, волнами спадающих к мягким цаги шарвари. Они нехотя прихлебывали из глиняных чашечек вино. Образцы кожи, железа, готовых стремян лежали на стоянке.

Напротив за отдельным столиком, аппетитно поедая жареную курицу, приправленную орехами, и запивая янтарным вином, незаметно следил за говорившими Али-Баиндур — человек с шафрановым лицом, обрамленным черной бородой. На богатой черкеске играло золотое оружие.

— Значит, Бежан, через неделю пятьсот штук готовы будут, половину вырежем узором, половину так возьмешь.

— Что ж, можно; дешевле посчитаешь.

— Все дешево любите. Богатые амкары, а торгуетесь, как зеленщики.

— Э, Сиуш, вы тоже не бедные. Пожалуйста, для царского седла из толстого серебра стремена сделай, у царя Георгия тяжелая нога.

— Рука тоже ничего… Хорошо, с войны вчера вернулся, — поморщился от глотка вина Сиуш, — много работы будет. Сколько лошадей вели, сколько пленных гнали… Пах, пах, пах… Жаль, для них уздечки не нужны.

— Не ты один несчастный, Сиуш, седла им тоже не нужны.

Бежан с досадой отодвинул чашу.

— Все работой сыты будут, давно не было такого горячего времени. Вот новые котлы, подносы, кувшины велели принести в Метехи. Амкарство медников большой доход получит…

— Нам тоже кожаные кисеты велели в Метехи нести, царь марчили дружинникам будет раздавать, — вздохнул Бежан.

— Все раздает дружинникам, князьям, только амкары ничего не получают, да еще сами подарки должны нести. Налог плати, за товар плати, туда, сюда, ничего не остается…

Сиуш брезгливо выплеснул на пол вино и шумно поставил чашу на стол.

— С ума сошел сегодня Пануш. Кизил в кувшине раздавил, что ли?..

— Уксус, ишачий сын, вместо вина продает, а монеты на зуб пробует.

— Вижу, вам духанщик испортил день… Черкесского князя Али-Баиндура угощение.

И он налил в чаши вино из своего кувшина.

Амкары услужливо пододвинули скамью Али-Баиндуру. Рассыпаясь во взаимных пожеланиях, чокались и, с наслаждением вытирая усы, шумно ставили чаши.

— По делу к нам приехал, уважаемый князь?

— Немного по делу, немного на праздник посмотреть. Молодец царь Георгий, хорошую охоту туркам устроил. Теперь Иран не мешает ущипнуть.

— Э, князь, зачем щипать? Мы первые не лезем, а к нам придут, не спрячемся. Не всегда война удачна. Страна разоряется, заказов мало. Нет, с Ираном дружить надо. Прошлую пасху исфаханский купец приезжал, немножко на тебя был похож… Большой караван разных изделий увез.

Да, уважаемый князь, в Иране железа мало, большие заказы берем… Вот пять лет новых людей в амкарство не принимали, а весной пришлось принять, много работы, сами не успеваем… Да, праздник веселый будет, хорошо сделал, что в Тбилиси приехал.

— А вы тоже собираетесь праздновать?

— Конечно, собираемся, — вскрикнули в один голос Бежан и Сиуш, — завтра увидишь! Базары закроются, все амкары в праздничных одеждах на Ванкскую площадь придут. Мелик с купцами, с нацвали и гзири, — весь город пойдет царя поздравлять.

— Каждое амкарство по своему ремеслу подарки понесет…

— Впереди каждого амкарства собственное знамя, а потом на бархатных носилках подарки… Вот наше амкарство белое сафьяновое седло с золотыми звездами приготовило.

— А вы что понесете, подковы? — чуть улыбнулся Али-Баиндур.

Заметив улыбку Баиндура, Бежан рассердился.

— А по какому делу, уважаемый князь, приехал?

— Хочу для своего аула седла и сбрую закупить.

Амкары быстро переглянулись. Лица покраснели, движения сделались гибче, пальцы беспокойно пощипывали бороды.

— Позволь, высокочтимый князь, ответное угощение поставить.

Опять быстро переглянулись, и Сиуш бросился в другую комнату, где продолжала визжать зурна. Вскоре на столе шипела баранина, появился кувшин с янтарным вином. На медном подносе подали овечий сыр, зелень и горийские яблоки. Амкары наперебой угощали «князя».

— А много у вас, почтенные амкары, готовых седел и уздечек имеется?

— Много, князь, на три тысячи лошадей наберем, а если больше нужно, ждать не заставим. Я — уста-баши нашего амкарства, люблю, чтобы кипела работа.

— Я тоже, высокочтимый князь, уста-баши, — вставил Сиуш. — Чеканной сбруей Сурамское ущелье заполним и еще на хорошего коня останется.

— А не знаете ли, уважаемые уста-баши, найдется ли здесь оружие и сукно? Ардонскую конницу думаем вооружить… Беспокойные у нас соседи.

— Оружия не очень много, — покосившись на золотую шашку, ответил Сиуш. — Мечи и шашки на войну взяли, а кинжалы есть. Насчет сукна и шелка купцов спроси. У Вардана Мудрого все найдешь — умеет торговать: когда все тюки зашивают, он развязывает. Хурджини кожаные не возьмешь ли, князь? Прошлый месяц хороший товар достали.

— Хурджини тоже возьму… Поговорить надо… Где живете?

В комнату вошел толстый духанщик и медленно стал убирать кувшины.

— На улице новостей нет, Пануш?

— Какие новости! Ничего нет! Вот только вся улица запружена. Караван с турецким золотом в Метехи идет, много дружинников. Еще вина дать? Шашлык, может быть? Только что молодого барашка зарезал…

Но Али-Баиндур, с усмешкой взглянув на Пануша, быстро встал. Амкары, схватив папахи, бросились за ним на улицу.

Огромный караван верблюдов и коней, отягощенных тюками, коваными сундуками, плетеными корзинами, в плотном кольце дружинников медленно передвигался по запруженным улицам.

Впереди, сопровождаемый начальниками, ехал Ярали, сбоку гарцевали азнауры, позади каравана тянулись ностевцы во главе с Саакадзе. Тваладцы, держа наперевес копья, замыкали караван.

Выкрикивая приветствия, возбужденные торговцы раздавали фрукты, сладости. Духанщики с бурдюками под мышкой теснились к дружинникам, угощая вином. С плоских крыш звенели дайра, песни, летели яблоки, шутки, смех… Али-Баиндур, стоя у дверей духана, прищурясь, измерял глазами тянувшийся караван.


В Метехи победу готовились отпраздновать пышно. Начальник замка, Шадиман и Бартом совещались о порядке празднества. Гостеприимец, пожилой князь Чиджавадзе, с озабоченным видом размещал послов, светлейших, полководцев и многочисленных гостей, уделяя особое внимание прибывшим по личному приглашению царя Баграту и Амилахвари.

Георгий X в малиновом бешмете с золотыми позументами лежал на груде мутак. Улыбались толстые губы. Он с удовольствием перебирал подробности возвращения в Тбилиси. Вспоминал исступленные, восторженные крики бегущих толп; тысячи тянувшихся за его конем пленных, среди которых были турецкие беи, нарочно оставленные в своих богатых одеждах; ржание арабских коней. Мелькали спущенные с крыш дорогие ковры, стройные женщины, устилающие его путь шелковыми платками, благоговение духовенства и затаенный страх придворных. Неожиданно он нахмурился. Приподнявшись, он резко ударил золотой палочкой по серебряному шару и приказал вбежавшему телохранителю позвать Баака.

«Баака что-то с лимонным лицом ходит, может, болен? Пока Нугзар здесь, пусть в Твалади поедет отдохнуть…»

Обожгла мысль о Русудан. Поморщился, вспомнив сухие губы Мариам. Вдруг самодовольно потянулся: запах индийского душистого масла, исходящий от Русудан, вновь приятно защекотал ноздри, розовые волны плыли перед глазами… Приход Баака оборвал мысли.

Баака вошел, молча отстегнул шашку и положил у ног изумленного Георгия X.

— Царь, все мои предки служили Багратидам, мною позорно закончился славный список. Я больше недостоин охранять твой дом… Орбелиани бежал…

Царь несколько мгновений с раскрытым ртом смотрел на позеленевшего Баака и вдруг громко расхохотался.

— Понял… Презренный, не дождавшись моего победоносного возвращения, отправился в гости к своим китайским предкам.

— Нет, царь, Орбелиани бежал из подземелья, бежал из замка, бежал из Картли… Я забыл запереть подземелье…

— Ты?! Ты, Баака, забыл запереть подземелье?! Князь Херхеулидзе забыл запереть подземелье, где сидит важный преступник, от признания которого зависит спокойствие не только царя, но и страны? Как видно, ты плохо меня знаешь… Я всю стражу замка подвергну испытанию железом и огнем, мясо кусками буду рвать, но узнаю правду… Эй!

Георгий X хотел крикнуть, но Баака с необыкновенной смелостью бросился к нему.

— Царь, не поднимай тревоги, зачем доставлять торжество твоим врагам? Брось меня в подземелье, казни, но не трогай стражу, она ничего не знает… Я один во всем виноват.

Царь пристально посмотрел на удрученного Баака, вдруг побледнел, затрясся, быстро вскочил, схватил голову Баака, повернул к свету, стараясь заглянуть в глаза. Баака, стиснув зубы, крепко смежил веки.

— Баака, ты можешь оградить меня от страшной опасности… Ты должен при всем дворе назвать моего злейшего врага… Я знаю только одно имя, по чьему приказу ты мог выпустить Орбелиани… Скажи, Баака.

— Царь, клянусь, я не выпускал злодея, он сам убежал.

— Баака, если бы знал, ты бы… да, да, с большой радостью назвал… может быть, от твоего признания зависит счастье царя… Сейчас единственный случай, другого никогда не будет, а награда…

— Мой царь, единственная ценная для меня награда — твое доверие… но я больше не должен надеяться. Никто не посмеет сказать, что Баака Херхеулидзе бесчестен. Один отвечу за неосторожность…

— Надень шашку, — резко сказал Георгий X. — Да, да, пусть враги не радуются, не отнять им у меня верного Баака. Ты узнал, куда скрылся изменник?

— Да, царь… Он в Абхазети. Сейчас ищу Нестан. Найдем дочь, отец вернется.

— Как убежал Орбелиани?

— Через тайный ход в саду… Я приказал завалить камнями, он всегда был лишним.

— Да, да, тайные ходы замка не для врагов.

— Сейчас, царь, враги придавлены твоей славой, но все же надзор за всеми установлен. Я разослал людей по замкам выведать настроение князей. Плохие вести принесли. Народ везде неспокоен. Князья опять увеличили подать, а пошлина не уменьшена. Азнауры тоже против князей кипят. Нехорошо, когда благородный с плебеем якшается.

— Теперь это хорошо, на время о заговорах забудут, а когда нужно, сумеем народ заставить молиться богу. Поговорю с Трифилием, необходимо найти Нестан. После пира сам поеду на молебствие в Кватахеви. Надо разослать монахов, они лучше разнюхают… Не беспокойся, друг, тебя обманули, но мы заставим некоторых трепетать… Да, да… Не будем портить себе праздника, о народе тоже подумаем… Скажи, ты давно знаешь Саакадзе?

— Царь, за него просил Арчил, старший смотритель конюшен. Арчил — испытанный человек, ему во всем доверяю. Мне Саакадзе очень понравился. Осмелюсь советовать — оставь Саакадзе и Дато Кавтарадзе в замке. Умные, отчаянные, такие нам сейчас необходимы.

— Да, да… Я решил, нам нужны сильные азнауры. Через них многому можно научить народ… князей тоже. Проверь их на деле. Только пусть не сближаются с князьями, борьба требует острой вражды.

— Об этом не придется беспокоиться, через месяц весь замок будет их ненавидеть.


По сводчатым залам Метехи толпы слуг втаскивали последние тюки. Разгрузка каравана привлекла взоры всего замка.

В охотничьем зале выбранные князьями Нугзар Эристави, Заза Цицишвили и Баграт делили трофеи.

Ни керманшахские ковры, ни затканные золотом ткани, ни изделия из слоновой кости, ни гибкое дамасское оружие, ни драгоценные украшения, выплеснутые из кованых сундуков, не поразили всех так, как ожерелье из голубых бриллиантов. Вечернее солнце разбилось на двенадцать голубых звезд.

Обычай раздачи подарков заставил князей отдать ожерелье и большую часть каравана царю.

Весь день волновались княгини. По затаенным углам княжны шептались о голубом ожерелье, предназначенном сегодня красоваться на шее счастливой царицы.

Сообщение тбилели, что ожерелье принадлежало первой жене Харун-Ар-Рашида, еще более взбудоражило княгинь. Мариам, спокойно улыбаясь, выслушивала восхищенных придворных.

Перед торжественным обедом весь замок собрался в приемный зал, где царь раздавал подарки княгиням и княжнам.

Мариам в белом атласном платье, специально подобранном для голубых бриллиантов, заняла место рядом с царем.

Вслед за пожилыми княгинями с поздравлениями подходили княжны и, получив подарок, удалялись в глубину зала. По обычаю, в таких случаях царица получала подарок после всех.

Уже Бартом передавал царю последние драгоценности, а сияющие Магаладзе, сжимая в руках резные шкатулки, победоносно оглядывали присутствующих, когда, случайно или умышленно, последней подошла Русудан. Зал изумленно качнулся. Впоследствии Бартом уверял, будто на мгновение все почернели.

Царь изысканно преподнес побледневшей Русудан голубое ожерелье. И, как бы не замечая растерянности присутствующих, взял из рук Бартома шкатулку из слоновой кости, на дне которой, переливаясь чешуей и рубинами, свернувшись, лежала змея. Царь любезно стал объяснять царице устройство потайного замка шкатулки, охраняющей драгоценный браслет.

Ощущение выпитой чаши огня сменилось ледяным холодом. Но Мариам, ужаснувшись намека, ничем не выдала своего потрясения и любезно поблагодарила царя за изумительный подарок, о котором, впрочем, она уже знала с утра…


Гораздо спокойнее было на третьем дворе замка, где размещались царские конюшни. Ржание коней не мешало беседе в маленьком, приветливо окруженном тенистыми каштанами домике Арчила. Георгий и Папуна, выкупавшись в Куре, с удовольствием поедали жареного барашка.

Для ностевцев Баака отвел отдельное помещение, но Саакадзе, по настоянию Папуна, устроился у Арчила.

— Давай, Арчил, выпьем за здоровье азнаура Саакадзе… Какой переполох будет в Носте, когда Георгий приедет их господином…

— Никогда я не буду господином, — вспыхнул Саакадзе, — поделю землю и отпущу людей на свободу.

— Хорошее желание, — покачал головой Арчил, — но разве тебе не известно, что царские азнауры только лично владеют пожалованной землей, а продавать или дарить — закон запрещает. Получив от тебя вольную, ностевцы лишаются права на свою землю и хозяйство и вынуждены будут пойти к князьям в кабалу. Такая щедрость, дорогой друг, не принесет радости… Нельзя сгонять людей с насиженного места.

— Я думал, царь мне разрешит, — вздохнул Георгий.

— Если даже разрешит, не верь, даром Носте не пожаловал бы, тайную цель держит. Может, тебя в Кахети пошлет, найди предлог отказаться. Сейчас все Багратиды друг против друга меч точат, а народ свои раны лечит. В Кахети сейчас царевичи за престол дерутся, в каждом приезжем подосланного убийцу видят, сейчас же голову снимают, особенно после вероломства нашего царя…

Папуна, любовно заворачивая в лаваш кусок баранины, спокойно перебил:

— Пусть кушают друг друга, меньше останется.

— О каком вероломстве говоришь? — насторожился Георгий.

Арчил вышел, проверил, нет ли кого под окнами, и, вернувшись, близко подсел к Саакадзе.

— Помнишь, какой переполох в Картли был, когда царевич Давид воспользовался слабостью глаз своего отца, царя Александра, и, захватив царское знамя, папаху и меч с поясом, объявил себя царем, а его брат, царевич Георгий, от такой новости к нам в Картли перебежал? А ты знаешь, каким образом царевич Георгий обратно вернулся?

— Старики говорили, брат полцарства обещал, если обратно приедет.

Арчил и Папуна звонко расхохотались. Арчил еще ближе придвинулся к Саакадзе.

— Наш добрый царь Георгий дал знать Давиду, что брат его спрятался у картлийского митрополита, и, по общему уговору, Давид прислал стражу с цепями. Закованного царевича повезли в Кахети и бросили в подземелье. Потом царь Александр в церкви Пресвятой богородицы проклял Давида, и тот от отцовских проклятий к вечеру распух, как бурдюк, и умер.

— Спасибо богородице, — запивая вином баранину, весело проговорил Папуна, заставив судорожно перекреститься Арчила, — только, думаю, это отцовское проклятие густо было посыпано персидским ядом.

Арчил, пропустив мимо ушей последние слова Папуна, продолжал:

— Я тебе нарочно об этом, Георгий, напоминаю. Если наш царь своего двоюродного брата не пожалел, то тебя, в нужное время, как сухой хворост, в огонь бросит.

Георгий задумчиво смотрел на Арчила. Разговор глубоко проник в сознание, вызвал тысячу сомнений, на минуту сделалось страшно от своего возвышения.


Поздравления и прием подарков от послов Кахети, Гурии, Абхазети, Имерети, Самегрело заканчивались, когда Георгий Саакадзе, дружески подталкиваемый князем Херхеулидзе, вошел в приемный зал.

Толстые восковые свечи, пылающие в оленьих рогах, блестящие костюмы, искры драгоценных камней и оранжевые птицы на потолке ослепили Саакадзе. Еще утром изумил его присланный царем в подарок праздничный наряд азнаура. Казались сказочными шарвари из синего тонкого сукна с серебряными галунами, бархатная, цвета вишни, отделанная золотыми позументами куладжа, бледно-желтая шелковая рубашка, нитка золотых бус на шею, серебряный пояс и желтые сафьяновые цаги. Теперь, оглядывая ослепительную роскошь князей, он понял, что на нем одежда только скромного азнаура. Даже дорогая шашка, подарок Нугзара, не привлекла внимания.

Словно из горных глубин долетело его имя. Качнулись разрисованные стены, дрогнул пол. Тяжело передвигая словно скованными ногами, пробирался Саакадзе через ледяные провалы устремленных на него глаз. Ударил голос царя, белым знаменем развернулся в руках Бартома пергаментный свиток, мелькали быстрые буквы, сознание ловило слова:

"…Царь царей Картли Георгий X дарует в полное и вечное владение своему азнауру Георгию Саакадзе за оказанные им на войне услуги грамоту на владение Носте со всеми землями, угодьями и народом, живущим на земле Носте. Дарственную грамоту скрепляю письменной клятвой…

Кто из Адамова рода: царь или царица, великий или малый — нарушит эту клятву, на того да прогневится бог, необъятный и бесконечный отец, сын и святой дух, да постигнет его проказа Гнесия, удавление Иуды, поражение громом Диоскара, трепет Каина, поглощение заживо землею Датана и Авирона, да заедят его черви, подобно Ироду, да сбудутся над ним проклятия сто восьмого псалма, и никаким покаянием да не избавится душа его от ада. Аминь.

Я, царь Георгий X, утвердил.

Я, во Христе картлийский католикос Доментий, законно утверждаю.

Сие, потомок царей, царевич Луарсаб утвердил.

В год Хроникона 292, от Р.Хр. 1604".

Саакадзе вовремя вспомнил наказ Баака, неловко опустился на одно колено, принял из рук царя грамоту, поцеловал край его одежды и беспомощно поник, не зная, что предпринять дальше.

— Встань, — сказал, подумав, царь, — ты останешься при мне в замке… Царевич Луарсаб, представляю тебе азнаура Саакадзе, да не оскудеет милость наша к героям Картли.

— Прошу в мою дружину славных героев, — любезно сказал Луарсаб.

Саакадзе склонился к протянутой руке, тонкие, изящные пальцы Луарсаба навсегда врезались в память. Могучая воля вернула сознание. Он тяжело поднялся, словно царский подарок каменной глыбой лег ему на плечи. Но уже твердым голосом он произнес:

— Царь, ты приказал мне представить список ностевцев, выследивших турецкие караваны, они…

— Да, да, помню, — рассмеялся царь, — и у тебя неплохая память… точно исполняешь мои приказания…

Он, сощурясь, многозначительно посмотрел на Георгия, но Саакадзе, вытянувшись перед ним, даже не повел бровью. Довольный царь благодушно продолжал:

— Ну что ж, давай список. Бартом, пиши, все будут награждены мною по заслугам.

Саакадзе поспешно стал перечислять своих друзей.

Радостные, стояли вокруг Саакадзе Дато, Гиви, Димитрий, Ростом, Матарс, Даутбек, Пануш и Папуна.

— Мои друзья с врагами — барсы, царю покорны, как ягнята, — сказал с гордостью Саакадзе.

— Люблю достойные речи… Да, да… Бартом, принеси для подписи азнаурские грамоты дружинникам и дарственные для азнауров — жалую их приглашением на вечерний пир… После празднества подумать о наделах… Баака, раздай сейчас ностевцам по коню с седлами, праздничную азнаурскую одежду и по сто марчили.

Царь легко поднялся. Сопровождаемый оживленными придворными, любезно беседуя с послами, прошел через зал.

Гостеприимец пригласил всех пройти в отведенные покои и советовал отдохнуть до начала пира, о котором известит серебряный колокол.


Не прошло и часа, как ностевские азнауры в праздничной одежде толпились на дворе, нетерпеливо ожидая начала пира. Охваченная беспредельной радостью молодежь не думала ни о вчерашнем, ни о завтрашнем дне…

За стенами Метехи таинственно жужжал город. Доносились отдаленные звуки зурны, длинные языки факелов облизывали синий воздух.

Затканная звездами темная ночь свисала над багровыми пятнами пылающих факелов. В черных изгибах улиц кружились фантастические толпы. Кабаньи морды скалили острые клыки на ощетинившихся волков, ловкими прыжками барс сбивал с ног рогатого оленя, зайцы с испуганно выкаченными глазами вели на цепи яростно рычащую пантеру. Крылатые кони наскакивали на кривляющихся обезьян, бурый медведь, рыча, дергал за хвост воющих чертей. Двугорбый верблюд нежно прижимался к пятнистой корове, лающая собака и мяукающая кошка вели под руку кричащего осла, лев, обнявшись с ягненком, изображали влюбленных, лисицы, виляя хвостом, шныряли между гиенами.

Под исступленный визг зурны, раскатистые удары барабанов, звон дайры в прыгающих языках факелов раскачивались, плясали, пели, кричали, прощая шутки и вольности.

Ошеломленные ностевцы сначала, тесно обнявшись, неслись вперед, увлекаемые уличным потоком, но, быстро освоившись, приняли живейшее участие в безудержном веселье.

У аспарези, в глубине темной калитки, таинственно скрылись Гиви и Даутбек. Дато, воспламененный песнями женщин, быстро взобравшись по ковру на крышу, понесся в бешеном танце, обжигая дыханием свою случайную подругу.

Саакадзе уже не раз приходилось встречаться с Али-Баиндуром на тбилисском майдане и в лавке прозорливого уста-баши Сиуша, и они с первых же встреч оценили друг друга. «Нельзя выпускать этого азнаура из поля зрения», — решил Али-Баиндур, поднимая «за дружбу» наполненный рог. «Придется неустанно следить за этим скользким хитрецом», — решил Георгий, опустошая «за дружбу» пенящийся рог.

И сейчас, дружески обнявшись, они развлекались выдергиванием у пищавшей лисицы хвоста. Ростом, Сандро и Пануш качали дико воющего черта.

Димитрий, увлеченный обезьянами, хохотал на всю улицу, но радость испортил кусок яблока, запущенный в него облезлой коровой: Рассердившись, Димитрий отпустил увесистую пощечину неучтивому животному, но корова не преминула боднуть его в бок.

Под мяуканье и рычание разгорелся поединок. Крик Ростома и Сандро, звавших Димитрия, тонул в общем исступлении и ярости Димитрия.

На плоской крыше, в кругу разодетых женщин, Дато оборвал танец и впился острым взглядом в стройного чубукчи, кичившегося придворной одеждой. Окружающие восторгались чубукчи, искусно подражавшим женскому голосу… Заметив пристальный взгляд Кавтарадзе, чубукчи проворно сполз с крыши. Дато змеей скользнул за ним.

Напрасно подбежавшие Ростом и Сандро старались разнять сильные пальцы.

— Задушу! — неистово кричал Дато. — Проклятый вор, лучше отдай браслет, я узнал твой липкий голос. Презренный, ты позавидовал подарку царицы, ты заманил меня в компанию разбойников… за…

Сандро, усмехнувшись, на ухо посоветовал Дато, во избежание больших неприятностей, оставить в покое любимого слугу князя Шадимана, тем более, что настало время возвратиться в замок.

Дато, с презрением плюнув в лицо чубукчи, стал ожесточенно протискиваться с друзьями сквозь кривляющиеся маски.

В комнате азнауров их встретили уже собравшиеся ностевцы. Отсутствовал только Димитрий. Взволнованные друзья решили отправиться на поиски, но вдруг дверь широко распахнулась, порывисто влетел Димитрий. На нем клочьями висела изодранная одежда.

Азнауры остолбенели.

Оглушительный удар серебряного колокола привел друзей в еще большее замешательство. Дато с проклятием помчался к Баака выпрашивать «ишачьей голове» новую одежду.

Вскоре ностевские азнауры под уверенным предводительством Саакадзе поднимались по изменчивой лестнице Метехского замка к политическим победам и военной славе.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Гульшари, дочь Баграта светлейшего, вплетая серебряные ленты в черные косы, ласково смотрела на свое отражение в венецианском зеркале… Как она прекрасна! Она восхищает старых князей и туманит головы молодым.

Лишившись матери, Гульшари, как светлейшая княжна, уже год жила в Метехи под покровительством царицы. Четырнадцатая весна всколыхнула монотонную жизнь девочки. Вслушиваясь в разговоры придворных, она рано научилась скрывать чуства и познала власть красоты.

Гульшари улыбнулась загадочному стеклу. Изящный Луарсаб с некоторого времени не скупился на приятные слова и даже несколько раз ее поцеловал у Розовой беседки, но наследнику только четырнадцать лет, что за толк в пустых поцелуях?

В глубине стекла качнулся Андукапар… Что ж, он первый пригласил ее на тваладский танец, и она вызвала восторг и восхищение князей своей гибкостью и красотой. Молодежь бросилась к ней, оставив Хорешани, Тасо и других княжен.

Гульшари надменно откинула косу.

Под окном нетерпеливо фыркал белоснежный конь.

Да, Андукапар первый оценил ее. Правда, Андукапар не красавец, пожалуй, слишком высок и худощав, но у князя сильные руки и властные глаза, потом он дружит с отцом и братом… Смешной Луарсаб, ревнует, грозит убить соперников, но ему только четырнадцать лет.


— Княжна, ты сейчас похожа на уставшее солнце. С печалью думаю о твоем отъезде. Да, да, Метехи погрузится в темноту.

— Странно говоришь, царь, точно ты не женат…

— Женат, потому и говорю странно. Иначе повел бы прекрасную Русудан к трону… Да, да, одна Русудан живет в мыслях царя. Подумай, княжна… Знаю, почему не выходишь замуж… Правда, ты не совсем спокойна ко мне?

— Царь, перед тобою дочь Нугзара. Княжна Эристави может быть только женою… но ты слишком слаб, и Русудан подумает о более сильном муже.

Разгневанная Русудан распахнула дверь и столкнулась с Магаладзе. Нино скромно опустила глаза и преувеличенно поспешно покинула зал. Смущенный царь посмотрел ей вслед.

«Теперь непременно сдерет имение… Хорошо, Носте пристроил, а то бы выклянчила…»

Старый князь Амилахвари выразительно посмотрел на сына. Тот ответил ему понимающим взглядом и поинтересовался, не приснился ли Шадиману союз трех могущественных князей иранской ориентации — Эристави Ксанского, Эристави Арагвского и Мухран-батони, и если приснился, то не думает ли уважаемый Шадиман посоветовать князьям скрепить этот союз замечательным браком племянника отважного Эристави Ксанского на племяннице отважного Мухран-батони.

Глоток сладкого цхинвальского уксусом царапнул горло Шадимана. Но он снова любезно наполнил три чаши янтарным вином и спросил Андукапара, не ждет ли Андукапар помощи его, Шадимана, в выборе свадебного подарка.

Молодой и старый Амилахвари многозначительно переглянулись, и Андукапар решил открыть забрало.

Он обрисовал Шадиману опасность объединения трех могущественных княжеств, которое станет по силе равным царской власти. При таком положении царь будет только исполнителем воли трех князей. Андукапар отодвинул чашу и, выжидательно помолчав, предложил противопоставить силу силе и образовать союз турецкой ориентации из трех не менее могущественных гербов: светлейшего Баграта, Амилахвари и Шадимана; тем более, что все три владения находятся вблизи иранской границы и ряд укреплений против Ирана даст им перевес в борьбе с другим союзом.

При таком положении можно вынудить царя пойти на союз с Турцией. Андукапар таинственно добавил, что султан обещает князьям большие выгоды за окончательный поворот Картли к Стамбулу.

Этот союз они также решили скрепить узами брака: Андукапара и прекрасной Гульшари.

Шадиман великолепно понимал всю выгодность предложенного Андукэларом союза. Правда, еще вчера он, Шадиман, решительно стоял за персидскую дружбу, и если бы не такой крутой поворот, то и сегодня бы утверждал, что солнце восходит со стороны Ирана.

«Но и с этими друзьями необходима осторожность, — подумал Шадиман, — вот Амилахвари и Баграт собираются скрепить союз кровными узами, а он, Шадиман, в любую минуту может очутиться за крепостной стеной своего владения…» Молниеносно взвесив положение, Шадиман мягко положил руку на плечо Андукапара и напомнил о существующем обычае спрашивать согласия царя на брак, если княжна воспитывалась в царском замке, но царь сейчас едва ли согласится на объединение двух гербов. Ходят слухи — у царя для Гульшари уже приготовлен рыцарь. Встревоженные Амилахвари просили Шадимана похлопотать об этом браке у царицы, так неосторожно дарящей браслеты азнаурам.

Заметив приподнявшуюся бровь Шадимана, Андукапар сообщил о ползущих по замку слухах, будто чубукчи Шадимана украл у гонца браслет…

Шадиман несколько мгновений молчал, потом высокомерно ответил:

— Ес