Ты на том берегу, я на этом,
Между нами бушует река.
Друг на друга мы с каждым рассветом
Не насмотримся издалека.
Как теперь я тебя поцелую?
Только вижу смеющийся рот.
Перейти сквозь пучину такую
Человеку немыслимо вброд.
Не пловцы мы с тобой, горемыки,
Нет ни лодки у нас, ни руля.
Не ответит нам небо на крики,
Не поможет нам в горе земля.
Целый день ожидая друг друга,
Мы смеёмся сквозь слезы с тобой.
Я кричу, но не слышно ни звука —
Всюду грохот и яростный вой.
Умирает мой голос тревожный,
Утопающий в бурной реке...
Как теперь я в тоске безнадёжной
Проживу от тебя вдалеке?
И не лучше ли смерть, чем томленье,
Чем бессильные эти слова?
Нет, пока ты видна в отдаленье,
До тех пор и надежда жива!

*****

Никогда б мне не встречаться, милая, с тобою.
Стала ты моей судьбою и моей бедою.
Ты меня в огне сжигаешь, множишь мои муки.
На костре моих страданий греешь свои руки.
Что мне делать? Как умерить страсти этой гнёт?
Руставелли нет на свете - кто меня поймёт?

*****

Почему я создан человеком?
Почему, исполненный красы,
В сонме туч, в высоком мире неком,
Не рожден я капелькой росы?
Отчего никто меня не мечет
Ни дождем, ни вьюгою с высот?
Чем иным владыка мой излечит
Грудь мою от горя и забот?
Взял бы он меня к себе обратно
И не разлучался бы со мной,
Чтоб не жить мне в мире безотрадно,
Не бороться с горькою судьбой.
И, любуясь солнцем и сверкая,
Плыл бы я в безбрежные края, —
Сверху небо, снизу грудь земная,
Оба вместе — родина моя.
Как бы любовался я ватагой
Этих гор, взирая с высоты!
Там, моей напитанные влагой,
Поднялись бы вешние цветы.
Отдавал бы сердце молодое
Утром солнцу, вечером луне,
Орошал иссохшую от зноя
Эту степь в родимой стороне.
Превращенный в снежные кристаллы,
Не грустил бы я и в холода,
Ибо, сверху падая на скалы,
Умирал бы там не навсегда.
Был бы я лишь несколько мгновений
Как бы мертв, а там, глядишь, опять
Возвратился- в этот мир весенний,
Чтоб его с улыбкою обнять.

*****

Утешен я и жажду утешенья:
Душа пылает пламенем горнил.
К родной стране приверженный
с рожденья,
Я в этом мире зла не сотворил.
О, кто бы видел в час изнеможенья,
Как я рыдал, какие слезы лил!
Отдав земле присущее земное,
Небесное я небу отдавал',
Не пресмыкался, мысля о покое,
Парил, как сокол, возле этих скал.
Украсил я и горы и долины
Красою слов, и ныне у огня
Картлийцы, кахи, и имеретины,
И абахезы слушают меня.
Чтоб славных дедов чествовали внуки1,
Я тени предков вызвал из гробниц,
Облобызал их доблестные руки,
Оплакал шрамы мужественных лиц.
Я оживил рукой животворящей
Останки их величественных тел,
Вернул булат им, острый и блестящий,
Венки на них лавровые-воздел.
Как летний дождь в степи необозримой,
Я напоил иссохшие поля.
В моей душе не гаснет лик любимой —
И этим тоже утешаюсь я.
Не мыслил яму рыть я для соседа,
А тех, кто рыл, клеймил я день и ночь,
Не отнимал у ближних я обеда,
Но сам стремился ближнему помочь.
И пеньем труб, и громом барабана
Я о любви к собратиям взывал.
Я вдунул душу в тело истукана,
Вложил язык в уста немые скал.
Я изукрасил царственною статью
Любую травку. . . В эти времена
Поистине небесной благодатью
Была рука моя осенена.

*****

В народ я бросил это слово.
Какое? Что ему дано?
Слезами страждущих облито,
Печалью вскормлено оно.
С пронзенным сердцем, так несчастно
И оскорбленное так зло,
Взращенное в таких мученьях, —
Кто мог подумать! — расцвело.
Его чело украсил жемчуг,
Одежды — яркий изумруд.
И светит это слово людям,
Как будто небеса цветут.
Сильней царя — оно владыкой
На трон воссело золотой.
Как утешение, как радость,
Оно простерлось над страной.
Я прячу тихую усмешку.
Ведь это слово бросил — я,
Но... окружающему миру
Какое дело до меня?
Я радуюсь, что это слово
В народе свой приют нашло,
Когда-то бедное, простое,
Облитое слезами горя,
И проклинаемое тьмою,
И оскорбленное так зло.

*****

Ворон подрался с вороною
Из-за гнезда орлиного.
Вор и воровка клювами
Хлещут друг друга длинными.
Когти с когтями сцеплены,
Кровь струится багровая.
Страстно обоим хочется
Сесть на гнездо готовое.
Думают, что хозяина
Смерть настигла суровая.
Скрыто от них, что с клекотом
Мчится дорогой вольною,
Мчится орел на гнездо свое,
Взор его мечет молнии.

*****

Точит меч Берикаули,
Думу думая свою.
Водит каменным точилом
По стальному лезвию.
Уж давно свой меч старинный
Не снимал он со стены —
Заржавел клинок булатный,
Села копоть на ножны.
Собирается толпою
Перед старцем молодежь:
— Что с тобою, дед, случилось?
На кого ты в бой идешь?
Без тебя осиротели
И топор твой и коса!—
Хмурит бровь Берикаули,
Слыша эти голоса.
— Неразумные вы дети!
Иль не знаете о том,
Сколько я махал доныне
И косой и топором!
Стар уж я. В лесу и в поле
Протекла вся жизнь моя,
Но за пазухой не дремлет
Подколодная змея.
Кто подаст мне корку хлеба?
Где мой нищенский обед?
До сих пор молчал я, дети,
А теперь терпенья нет.
Не косой — мечом булатным
Помахать пришел черед,—
Верно, он один сегодня
От врага меня спасет.
И взметнул Берикаули
Брови, полные седин.
— Полно, дед! Ведь молодые
Выйдут в битву как один.
— Нет, — вздохнул Берикаули.
До тех пор, пока седой
Не падет на поле битвы,
В бой не выйдет молодой!

*****

Для того нас мать растила,
Пела нану в час ночной,—
Чтоб доспехи мы носили,
Чтоб кинжал точили свой,
Чтоб в сердцах врагов кичливых
Страх посеяли слепой.
Не позволим, чтоб отчизну
Нашу враг топтал пятой.
Мы с детьми, с женой расстались,
С нивой нашей трудовой;
Жизнь клялись отдать отчизне,
Кровь врага пролить рекой.
Не позволим супостатам
Брать оброк с земли родной.
Кто взрастит мужей подобных,
Полных доблести такой?!
Жизнь за милую отчизну,
Как соломинку, сожжём
Умираем мы спокойно,
Умирая, мы поём:
Пусть отец умрет,—ну, что же!-
Остается сын родной,—
Остаются еще крылья
В этой мельнице мирской.
Сына доблестного мужа
Враг боится наперед:
Никогда никто насильно
В наши сакли не войдёт.
Кто соломинкой считает
Жизнь свою,—с победой тот!
Не позволим супостатам
Брать оброк с земли родной;
Жизнь клялись отдать отчизне,
Кровь врага пролить рекой.
Кто взрастит мужей подобных,
Полных доблести такой?!...
Не возьмём чужой отчизны,
Не дадим и нашу взять,
Сотворим не то такое,—
Мертвый станет хохотать...
Не уступим мы другому
Наши горы и луга;
Нет назад пути—несущим
Яд оружья на врага!
Львы,—идём врагу навстречу,
Сложим головы свои.
От врага бежать не станем.
Нас увидишь,—похвали!
Сказкой станут для потомков
Наши славные бои!
Не дадим врагу отчизны,
Лучше в грудь клинок стальной!
Не позволим чужеземцам
Брать оброк с земли родной.
Вот о чём поёт пусть нана
Над ребёнком в час ночной!
Кто взрастит мужей подобных,
Полных доблести такой?!

*****

Я долго думал: как ответить
Тебе, старейшина-поэт?
Я был безмерно опечален
И день и ночь искал ответ.
Едва хочу промолвить слово —
Оно уходит, раз — и нет!

Я чувствовал себя ужасно —
Как будто обвалился дом.
За что я так наказан Богом,
Что злополучным языком,
Хоть сею жемчуг, но не в силах
Родному объяснить отцу?
Кто укорит меня за эту
Песнь, обращенную к певцу?

Орудие у стихотворца
Одно: язык его родной.
Когда жемчужины он сеет —
Иль насыпает их горой —
Не осуждайте, а внемлите!
Он — тот, кто есть, а не другой!

Я и язык мой — в чем виновны?
Чем провинились пред тобой?
Мы опечалили отчизну?
Или глумились над мечтой?
Нет! Вся причина недовольства —
Что мы посмели БЫТЬ СОБОЙ.

За что же дар природы горной
Хулу встречает и позор?
За что равнины презирают
Мелодию высоких гор?
Ведь мы из одного народа!
Ведь и у нас цветы цветут!
Ведь нашу общую отчизну
И горцы, как икону, чтут!
Язык наш слишком тверд, быть может,
Подобен твердостью скале —
Но осуждать его за это
И предавать его земле?!

Поэт подвластен впечатленьям,
Его всегда легко задеть:
Я мог бы, прочитав такое,
Оторопеть и онеметь.
Но я иду своей дорогой,
Напрасных не страшась обид.
Язык — и горный, и равнинный —
На сердце у меня лежит,
И я не осужу ни слога,
Который нам принадлежит!

Меня страшит совсем иное:
Когда собой быть не дают,
Когда луну и солнце душат,
Когда отчизну предают.
А гор не надо опасаться
И их простого языка.
Не бойтесь, он вам не опасен —
Летящий сверху рев быка.

*****

Наг и бос хожу по свету,
Голодая, холодая.
Неизбывной нищетою
Знаменита наша стая.
Печка жизни раскалилась,
Мне подобных выпекая.
Многим в этом бренном мире
Доля выпала такая:
Нас, рожденных матерями,
Всех могила ждет глухая.
Если я узды достоин,
Разве я склоняю шею?
Дружбой с вами клясться буду:
Всем на свете я владею.
Этот мир — мое богатство:
Горы, долы, вся природа,
Суша и морская влага,
Звезды — войско небосвода,
Сторож тучек — светлый месяц,
Солнце в ранний час восхода,
Радостный напев богатых,
Сиротливый плач народа,
Голубое небо, вёдро,
Ливень, гром и непогода,
Розы вешнее цветенье,
Вся ее родня земная,
В блеклом платьице фиалка —
Скромница моя лесная,
Пиримзе на горном склоне
И горянка молодая,
И роса, что жемчугами
На лугу дрожит, мерцая,
Долгий гул обвалов зимних,
Летом — россыпь дождевая,
Ад за гробом, коль затворят
Предо мной ворота рая...
Я реву, как бык могучий,
Я рогами землю рою:
— Боже, дай моей отчизне
Жизни щедрою рукою!—
Слыша о беде несчастных,
Слезы я струю рекою,
Мучусь я и колоброжу.
Праздность не в ладу со мною,-
С бедняком делюсь последним,
Не враждую с нищетою.
Я пришел во имя блага,
Связан я с моей землею.
Никого я не обижу
Злым деяньем, речью злою.
Я реву, как бык могучий,
Я рогами землю рою.
— Боже, дай моей отчизне
Жизни щедрою рукою!—
За несчастных и бездольных
Слезы я струю рекою.
Вдаль иду с горящей песней.
Блажь берет меня порою.

*****

Был в горах, с вершины видал
Мир, припавший к дальним отрогам,
На груди светила держал,
Как пророк, беседовал с богом.
Мысль о благе мира была
Для души единственной мерой,
Жизнь и смерть во имя его
Были правдой моей и верой.
А теперь я спускаюсь вниз.
Тьма глотает меня в ущелье,
Злые думы с душой сплелись,
Сирым разумом завладели.
Сверху вниз брести наугад
Горе мне! как тяжко и томно...
Слезы не исцелят меня
На равнине этой бездомной.
О, зачем я себя обрек
На погибель без воздаянья
И сошел с горы? Чтобы стать
Тщетной жертвой? Чашей страданья?

*****

Кто тебя, девушка, создал
Стройной тростинкой такою?
Роз на груди твоей нежной
Мне бы коснуться рукою!
Я даже в мире загробном
Встречусь меж мертвых с тобою.
Кто это выдумал, будто
Есть и другие на свете!
Пусть отовсюду прогонят,
Ты лишь одна на примете.
Даже сравнив тебя с солнцем,
Буду пред правдой в ответе.
Пусть облачаются в траур
Звезды и солнце над нами —
Будет светить мне как солнце
Глаз твоих черное пламя.

*****

Увидал я тебя, босоногую,
Пробегающую через двор.
Куропаточкою-недотрогою
Ты порхала по выступам гор.
Кто вскормил тебя грудью, любимая,
Роза или фиалка полей?
Черноокая и нелюдимая,
Ты — владычица скорби моей.
Как сиротка без рода, без племени,
Не спеши от меня, не спеши!
Подари мне хоть капельку времени,
Не губи человечьей души.
Чтобы люди тебя не обидели,
За тебя я погибну, любя.
Пусть твои не болеют родители,
Мне бы только увидеть тебя!

*****

Почему глядишь высокомерно
На долину, гордая гора?
Потому что ты крута, наверно,
А она полога и пестра?
Подымая льдистые вершины
И сверкая снежной сединой,
Ты гордишься чащами калины,
Горными цветами и травой.
Но взгляни в долину, на дорожки,
На сады, что зреют впереди, —
Это ль не жемчужные застежки
На расшитой золотом груди?
Иль тебе и розы не по нраву,
Иль тебе плоды не по нутру,
Или кахетинского на славу
Ты не хочешь выпить на пиру?
Не тебе ль сестра она родная —
Та долина, полная плодов?
Кровь героев рдеет, орошая
Эту зелень пастбищ и садов!
К ней стремятся, полные форели,
Реви, упадая с высоты.
На ее фундаменте доселе,
Укрепись, владычествуешь ты.
Нет, гора, не следует гордиться
Перед той, с кем связана всегда, —
Стоит ей сквозь землю провалиться,
С ней и ты исчезнешь без следа!

*****

Не любуюсь ласточкой проворной,
не слежу за журавлиным клином,
пусть плывут причудливые тучи
караваном медленным и длинным,
пусть цветам цвести неистощимо
и не молкнуть песням соловьиным,-
Что мне черных глаз бальзам волшебный? -
давней раны боль неисцелима,
и надежды, вспыхнувшей напрасно,
не развеять сладостного дыма.
Первая любовь до самой смерти,
Как основа веры - нерушима!

*****

Не нужно жаловаться, дети,
На то, что много разных дел
Не довершили мы на свете
И вам оставили в удел.
Увы, наш век был веком чувства,
Мы жили горестью одной,
И не познали мы искусства
Спасенья родины больной.
Неподходящий для геройства
И неподатливый весьма,
Наш век губил; живые свойства
Людского сердца и ума,
Бараташвилевский Мерани
Теперь вам грезится опять,
И снова нас томит желанье
О судьбах Грузии узнать.
Ужель мой стих, облит слезами,
Погибнет здесь, в родном краю?
О, если б крикнули вы сами
В могилу тесную мою:
«Забудь,поэт, свои печали,
Загробных слез своих не лей:
Сыны отцов, мы тоже встали
За дело родины своей!»

*****

О Господи прими мою
Мольбу, единую отныне.
Не дай мне прозябать, молю,
Предав Тебя, себя отринув.
Да будет нрав безумца крут,
Душа подвластна только чуду.
Пусть глад и жажда по добру
Неутоленными пребудут.
Благоразумье и покой
Да не придут ко мне вовеки,
И, лишь охваченный тоской,
Взращу я радости побеги.
Когда душа моя в огне,
Вмиг разум расправляет крылья,
И лишь тогда вершит во мне
Свобода торжество всесилья.
И да хранит меня всегда
Твоя десница роковая,
Пока не явится беда,
Могильным холодом карая.
Покой тогда лишь обретя,
Верни: звезду - небесной тверди,
Плотву - прибрежной коловерти,
Мой прах - земле, мой дух - бессмертью,
Oтцу и матери - дитя.

*****

Какая страшная упала тьма,
Как молнии сверкали, как гремело,
И зарослей кладбищенских сурьма
От вспышек багровела то и дело.
Казалось, развалился небосвод,
Земля как будто облачилась в саван,
Казалось, рушится весь мир, и вот —
Уже хохочет, торжествуя, дьявол!
Тот хохот ужас наводил на всех,
И люди, в содроганьях обессилев,
Не зная, за какой страдают грех,
У господа спасенья не просили.
Дождем, как черными плетьми, гроза
Секла дома, деревья истязала.
Гдебрату брат выкалывал глаза,
Там это никого не ужасало.
Ослепшие рыдали: в эту ночь
Им было не до песен!.. Я извелся,
Но никому ничем не мог помочь,
Как я за их спасенье ни боролся!

*****


И косил-то я прилежно,
И косой махал умело,
И без счета волн пахучих
Под косой моей шумело.
Я был горд, косцом отменным,
Удальцом себя считая.
Притомился, оглянулся:
За спиной — гора пустая.
Вот — мой луг, покос, что потом
Поливал я — ряд за рядом.
Сено ж — выветрено бурей
Или вытоптано стадом.
И потоки через гору
Хлещут вниз кремневым градом.

*****


Будь твердым, сердце, не сдавайся,
Стой неприступною скалой.
Что ж делать, если мы поныне
Окутаны сырою мглой!
Сдаваться старости — позорно,
Противоборствуй силе злой!
Да не угаснет надо мною
Благословенной дружбы свет!
С младенчества на самом сердце
Храню я дедовский завет.
Не дай, господь, в болотной топи
Окончить мне остаток лет!
Не погуби меня, создатель!
В отчаянье не покидай.
Не ущербляй ущербной жизни,
Надеждам воплотиться дай.
Неизъяснимым врачеваньем
Пресечь недуг не запоздай!
При жизни стать безгласным трупом,
Мне даже мысль о том страшна!
Стать падалью, что хищным птицам
На растерзанье отдана,
Стать чашей с ядом!.. Боже, боже,
Какая мне тогда цена!
Как срок придет — хочу я смерти,
Что лишь достойным суждена.
Большое мужество мне нужно.
Такие нынче времена.
Прочь, малодушие и вялость!
Я не страшусь тебя, мой путь.
Ты и вначале был тернистым,
Казалось — шагу не шагнуть.
Былые ссадины и раны
Еще не зажили ничуть.
Но все преграды я предвидел
И всем ветрам подставил грудь.
Я и теперь свой долг исполню,
Я не могу с пути свернуть.
Будь твердым, сердце, не сдавайся,
Не размягчайся, — твердым будь!
Уж если мы остались целы,
— Нас не сломить и не согнуть.

*****


Пил тот яд, что мне жизнь дала,
Кахетинским глотком вина.
Не бежал, не стерегся я
И всю горечь узнал до дна,
Знал давно, что все будет так,
Ворох терна стелил для сна.
Вот лежу я и сладко сплю,
Зреет мужество. Надо мной
Туча черная в высоте
Грозовою висит стеной.
Пусть, как хочет, так и гремит,
Пусть хоть молньей разит меня,
Я не дрогну, лежу, как есть,
Воином, сделанным из кремня.
Жить таким предпочту пока,
Не считай меня мертвецом,
В моем сердце есть жар живой,
И тревоги есть клекот в нем.
Но не страшны уже глазам
Слез потоки и кровь волной,
Ведь враги, ведь чужие те,
Что нам залили край родной.

*****

АМИРАНИ

                     Вставай, Амирани, довольно дремать,
                     Пора черемши быстроногому дать.
                     Тому, кто отвергнут, и сон не к лицу.
                     Лишь горе да слезы под стать молодцу.
                                                   Народное сказание

Стоит он, могучий,
Прикован к скале,
Тяжелою тучей
Печаль на челе.

Под цепью старинной
Скрещение рук.
Глаза паутинои
Опутал паук.

Одетый в скопленье
Тяжелого льда,
Склонил он колени
В былые года.

И меч его ржавый,
печалью томим,
Овеянный славой,
Застыл перед ним.

Ни люди, ни боги
Не помнят о том,
Как дэвьи чертоги
Он рушил кругом.

И ждет только песик,
Единственный друг,
Когда же он сбросит
Железины с рук.

И лижет он цепи
Века напролет,
И в горы и степи
Страдальца зовет.

Но только оковам
Подходит конец,
В молчанье суровом
Приходит кузнец.

И снова и снова
Он молотом бьет,
Покуда оковы
Опять не скует.

И снова несчастный
Стоит под горой...
Когда же безгласный
воспрянет герой?

Когда Амирани
Наденет доспех
И слезы страданья
Сменяет на смех?

Как только в просторы
Протянет он меч,
И долы и горы
Поймут его речь.

Поля содрогнутся,
И небо вскипит,
И звезды взовьются
Под самый зенит.

Забудет о муке
Скопление вод,
И, вытянув руки,
Оно запоет.

И грянут раскаты
Громов, и тогда
За правду распятый
Воскликнет: «Беда!»

И над наковальней,
разбитой во прах,
Тюремщик опальный
заплачет в горах.

1884

* * *


По ущелью тянутся туманы,
Поднимаясь с каменного дна.
радуются, словно басурманы,
Что земля во мрак погружена.
Все в глазах слилось и потемнело,
Зря гляжу на горные хребты.
Горе мне! Не греет больше тело
Солнышко из этой темноты.
Так возьми ж, проклятый сумрак ночи,
Жизнь мою и растопчи во прах,
Вырви сердце, выклюй эти очи,
Загрызи, безжалостный, в горах!
Ты куда стремишься в путь-дорогу,
Черный ворон, страж моих полей?
Поспеши хоть ты мне на подмогу,
Обними меня и пожалей.
Улетим отсюда мы с тобою
В дальний путь, в неведомый простор,
С милою простимся стороною,
Не увидим больше этих гор.
полетим мы, ворон, над горами,
Понесемся в дальние края,
Обольемся горькими слезами
Вдалеке от милых -— ты и я!

1886

* * *


О, как тяжко ноет сердце,
О, какая в теле дрожь!
Д. Гурамишвили
Дед мой славный и предтеча!
Снова я стишки крою
И, склоняясь, издалеча
Лобызаю тень твою.
Верный сын родного края,
Изнемогший от шипов,
Ты о чем, ко мне взывая,
Умолять меня готов?
Все зовут меня поэтом,
Я же Лаба, старый бык.
Под ярмом на свете этом
Нас немало, горемык.
Видишь, я без одеянья,
У жены — одно тряпье,
И одни твои рыданья —
Пропитание мое.
Потрудиться сердцем надо,
Чтоб сварить такой обед,
Но лишь он —моя отрада
И спасенье с малых лет.
И хоть нет трудам предела,
Продолжаю я алкать,
И меня за это дело
Ты не должен обвинять.
То бренчу я на чонгури,
То царапаю стишки.
То рыдаю, полный дури, —
Видишь сам мои грешки.
Впрочем, может быть, забота
Мне действительно к лицу.
Помогите ж, ты и Шота,
Неискусному певцу!
Вся душа моя в томлении,
Вся в огне гортань моя.
Перед вами на колени
Упадаю, нищий, я.
Дайте мне, играя в лело,
Завершить победный путь
И, представ пред вами, смело
В очи ясные взглянуть!


*****

За горой засветился месяц,
Над горой туман заклубился.
Мне огнем опалило сердце,
Я, скиталец, с дороги сбился.

Кинусь я со скалы пустынной,
Воронье исклюет мне щеки.
Не обнять мне той, по которой
Горько плачу я, одинокий.
По скале ручеек струится,
Напевает, неугомонный.
Горе мне! Умирает сердце
От печали неутоленной.

К детям скал прислушайтесь: клегчут
И ширяют в соседстве грома.
Все твои родные-на свадьбе,
А мои - сиротствуют дома.

*****

Расцветают весной фиалки,
В пору жатвы трубят олени.
Сердце, словно изгнанник жалкий,
Горько плачет в изнеможенье.

Под горой от сердечной боли
Черной ночью совы кричали.
Неужели земной юдоли
Мало только моей печали?

Все проходит на белом свете,
И морское иссохнет лоно.
Для нанесших мне раны эти
Разве нет такого закона?

*****

На Эльбрусе ворон ворона
Окликает с камня седого:
«Просыпайся, брат, подымайся,
Время крылья расправить снова.

Пролетал я над долом давеча,
Ружья громыхали в Кахети,
Полегли в траву луговую
Матерей любимые дети.

Я —вперед, ты за мною по следу,
Нам с тобой лететь недалече,
Очи выпьем у недоумков,
Исклюем увядшие плечи.

Кахетинцев много порублено,
Рук не хватит копать могилы.
Я терзал уже клювом острым
Теплые и сладкие жилы».

*****

Наливай вина — и выпьем,
Выпьем, чтоб оно пропало! —
И пойдет прямой дорогой
Мир, бредущий как попало.
Потоплю я в турьем роге
Горечь сердца, злое горе,
Повстречаюсь я с любимой,
Погуляю на просторе,
Своего пришпорю Лурджу,
Вместе с Лурджой кинусь в море.
Много лучше смерть во славе,
Чем собачья жизнь в позоре.
Молодой боец не может
Видеть смысл во всяком вздоре.

*****

Пред тобой, Арагва, печалей
Для печалящегося нет.
Переменимся, обновимся,
Распрямим становой хребет.

Дик и весел, будь ты неладна,
Как посмотришь со стороны,
К небу вскидывающий скалы,
Звон твоей безумной волны.

Чуть глаза подымаю, снова
В горы взгляд бежит по плющу,
И опять печальное слово
Я в печали моей ищу.

Сердце тянется за глазами
К тем высоким льдистым зубцам,
Породившим твое безумье,
К тем вскормившим тебя сосцам.
Пропаду в горах — и на сердце
Тяжесть их возложу я сам.

Зацветает весною ранней
Камень их высоких грудей.
Рты цветов глубокое небо
Омывает росой своей.

Длиннорогий тур на вершине
Ловит ледяной ветерок.
Сокол вскинется, и не хрустнет
Под железным когтем песок.

А когда нахмурится небо,
Долу катятся клубы мглы,
Гром играет, листва трепещет,
Вековые гнутся стволы,
И в гнездовьях на ребрах горных
Крылья складывают орлы.

И откинув космы седые,
Смотрит в небо кипящий ключ,
Будто слышит впервые этот
Черный хор бушующих туч,
А какому слуху посильно
Сердцебненье горных круч?

Не одну борозду на камне
Частые дожди провели.
Там и тут поток черногубый
Гложет кости горной земли.
Он пробьется к тебе, Арагва,
И в твоей хрустальной пыли
Пропадет, хоть стену стальную
На дороге бы возвели.

Схлынет буря — чистое солнце,
На горах утвердив стопы,
Поглядит, как туман в ущельях
Громоздит холмы и столпы.
Стрел гремящих тучи не сеют,
Отступают хмурой толпой,
А глядишь — опять осмелеют,
Завтра кинутся в новый бой.

*****

Заболел я всей скорбью мира,
Оттого и стал дударем.
Воры дудку мою украли,
Вот и плачу ночью и днем.
И на что она им, проклятым?
Не продать ее нипочем:
Солью слез ей глаза изъело,
Не украшен стан серебром.

Срезал я ножом безыскусным
Бузины тонкостенный ствол,
Из волос гонимых и нищих
Я колечки для дудки сплел,
В соловьиную горловину
Вдунул мира горький глагол,
А теперь втихомолку плачу,
Чтоб никто меня не нашел.

Пусть же вор могильную землю
Ртом щербатым ест не дыша!
О, как дико и нежно пела
Легкой дудки моей душа!
Ничего от вас не хотела,
Даже ломаного гроша,
И сама просилась мне в руки,
До того была хороша.

Мы сроднились, как брат с сестрою.
А теперь простились навек.
Слить бы голос ей с причитаньем
Синих гор, ущелий и рек,
Чтоб смеющийся, как ребенок,
Слезы лил и лил человек.

*****

Где ты, мой орел? Клювом бей,
Сердце рви кривыми когтями,
Дай свободу крови моей,
Дай душе изойти слезами!

Истомила меня печаль.
Но не могут слезы пролиться.
Сердцу больно — людям не жаль.
Помоги мне, вольная птица!

*****

Притомился лев, притомился,
Наступила старость на горло,
Наложила подать на мышцы,
Когти царские поистерла.
На поклон зверье не приходит,
Будто все окрест перемерло,
И никто его не жалеет,
И прошла пора золотая,
Та пора, когда выступал он,
Землю лапами прогибая,
Всю державу свою рычаньем
Потрясал от края до края.
Приутих недавний властитель,
Сердце старое плачет сиро;
Мнится, он давно уже болен:
На костях ни мяса, ни жира.
И чело его омрачает
Дума о вероломстве мира.

Притомился лев, притомился,
Наступила старость на горло,
Наложила подать на мышцы,
Когти царские поистерла,
Шкура у него заскорузла
И в груди дыхание сперло.
Из очей, когда-то прекрасных,
Тихо каплет мутная влага.
Кто тебя в беде пожалеет,
Жертва старости, царь-бедняга?
Где гордыня? Где величавость?
Где высокое бремя славы?
Весь ты в шрамах и гнойных язвах.
Что за зрелище, боже правый!
Холодает лев, голодает
И мышкует в поисках пищи,
За зверями по следу ходит.
Просит милостыни, как нищий.
Для себя охотится каждый,
Лев к тому же чужой породы.
Кто глупей, тот на нем, беззубом,
Вымещает свои невзгоды,
И еще иному приятна
Вечная жестокость природы.

Никому из зверей не жалко,
Что погасло львиное счастье,
Тигры льстивые даже рады
Одряхленью Кровавой Пасти;
Не таясь, олени выходят
И зовут соучастниц страсти.

Голодает лев, холодает,
Наступила старость на горло,
Наложила подать на мышцы,
Когти царские поистерла.
Лев минувшее вспоминает:
Звери на поклон приходили,
И валялось парное мясо
У могучих лап в изобилье.

*****

— О душа, где была, что видела,
Почему ты плачешь, душа?

— Я была в горах, барса видела.
Перед ним лежал, не дыша,
Холодея, детеныш пепельный.
Барс оплакивал малыша.
Знала ль я, что и зверя дикого
Скорбь терзает, сердце круша.

— Что же снова ты плачешь?
Чем еще Дольный мир тебя огорчил?
— Повстречался печалью раненый
Мне олень, исполненный сил.
Он бродил в одиночку по лесу,
А подруги не находил.
Он потерю свою оплакивал,
Отчий лес был ему не мил;
Радость жизни его покинула,
Клял он свой безответный пыл.
Да изведает одиночество,
Кто печаль ему причинил!

— Отчего ты снова заплакала,
О душа, скажи, что с тобой?

— Плачу я затем, что отравлена,
Точно ядом, горькой судьбой,
Долей горестной сирой женщины,
Дивною своей красотой
Властной ослепить и ума лишить
Ослепленного красотой,
Красотой, сравнимой с фиалкою,
Алой розой или звездой.
Билась и рыдала красавица,
Голову посыпав золой,
Над высокой свежей могилою
Под скалистой Эльбрус-горой.
Кто погиб у нее — не ведаю,
Муж ее или кто другой,
Но меня ее причитания
Обжигали смертельной тоской.
Почему же судьба жестокая
Не щадит красоты такой?

— О источник жалоб и жалости,
А теперь ты плачешь о чем?

— Я селенье дальнее видела,
Где разрушен был каждый дом,
И повержен храм, и голодные
Дети ползали нагишом;
Где, обшаривая развалины,
Выли горестно псы кругом,
Где столбы да стены щербатые
Были вычерчены огнем
И усеяны сытым, каркавшим,
Перья чистившим вороньем.
Там с врагом сражался единственный
Уцелевший еще храбрец,
Но и он не достиг желанного,
И его подкосил свинец.
Будто волчья стая их резала,
Меж руин из конца в конец
Все селенье было завалено
Тушами коров и овец.
Снедью стал для жадных стервятников
Смертью храбрых павший боец,
Напились орлы сизокрылые
Влагой глаз и кровью сердец.

— Вот зачем ты одета в черное!
Чем еще ты удручена?

— Ничего не скажу я более.
Пред тобою — твоя страна.
Оглянись, поймешь, чем я ранена,
Отчего смертельно больна.

— Что ж хохочешь ты, как безумная?
Не таись, душа, предо мной.

— Я схожу с ума, я с ума схожу
От страданий земли родной.

*****

Для чего я жил на свете,
По ночам не мог заснуть,
Если на краю могилы
Я кляну свой дольный путь?
Для чего тебя любил я,
Чем тебя мне вспомянуть,
Если тернием измены
Ты изранила мне грудь?
Я сквозь горы пробивался,
Грыз холодный камень скал,
Силой чувств, как розу,
Образ твой отогревал,
Прирастил, как розу, к сердцу,
Слезы лил и ликовал.
Как расписку долговую,
Клятву ты разорвала.
И теперь на грудь другому
Головою прилегла.
Вероломство и разлука
Жизнь мою сожгли дотла.

*****

Сном забылся в юности,
А проснулся в старости,
Проклинаю хворости,
Плачу я от ярости:

Борода косматая —
Словно вата грязная,
И на ум столетнему
Мне приходит разное,
Снилось мне, что бедствую,
Грезилось, что праздную...

А что к людям не хожу —
Люди не виновники:
Рога я не удержу,
Не гожусь в любовники,
Строить дом я не возьмусь
Подсоблять приятелю,—
Лучше в келье затворюсь,
Помолюсь создателю.

Мир и счастье девушке,
Не меня целующей!
Не меня на солнышке
Встретит ветер дующий.
Мне на что надеяться?
Может быть, засну еще?

*****

То, что видел я когда-то,
Вижу в наши времена.
Как во дни Адама, так же
Мать над люлькой склонена,
И никто дитятю крепче
Не полюбит, чем она.

Небеса всего богаче
Украшает божество,
Храбреца — любовь к отчизне,
Подвиг мужества его.
Если он самозабвенно
Доблесть выкажет в бою
И, отбросив меч со стоном,
Сложит голову свою,
Неизбывное блаженство
Он изведает в раю
И свою затеплит славу,
Как свечу, в родном краю.

По извечному закону
С гор седой туман течет;
Если дерево подрубят,
Вянет лист и гибнет плод;
За весной приходит лето,
Осень зиму приведет;
Словно дружка за невестой,
Вслед за жизнью жизнь идет;
Солнце греет, холод студит,
Слезы лить неволит гнет,
И в уста любовь целует,
И в глаза вражда плюет.
Поцелуй — дитя пристрастья,
И дитя обиды — месть.
Неизменные законы
Для всего на свете есть.
Повторяется от века
Роковых страстей игра.
Завтра может стать владыкой
Тот, кто был рабом вчера,
В золотом венце подняться
На престол из серебра.
Если прежде так бывало,
Точно так же будет впредь:
Без повторных изменений
Нам судьбой не овладеть
И природе благодатной
Не желтеть, не зеленеть.

Вот зачем прошу я бога —
На страдальческом пути
Дать грузинскому народу
Мир и счастье обрести.

*****


ПОЭМЫ

Этери

I
Какие утесы кругом!
Какие безлюдные долы!
В глухом бездорожье таком
Не строят жилья новоселы.
Однако под сенью ветвей
Здесь хижина скрыта лесная.
Чинара склонилась над ней,
Ветвями ее осеняя.
Орешник и дикий копер
Хранят ее в чаще растений,
Но дальше, в окрестностях гор,
Людских незаметно селений.
Безмолвна древесная сень,
Лишь поздней порой урожая
Ревет там огромный олень,
Собратьям своим угрожая;
Да рвется с вершины обвал,
Да серна, спеша к водопою,
По выступу прыгает скал,
Да дятел колдует весною,
Да бьет в колокольчик фазан,
Наполнив окрестности звоном,
Да с песнею ветер-смутьян
Летит по долинам зеленым.
Привольный глухой уголок!
Одни только дикие звери
Здесь бродят и, словно цветок,
Растет сиротинка Этери.
Укрывшись в лесное жилье,
Цветет она, миром забыта.
Простая лачужка ее
Листами растений покрыта.
На низенькой кровле цветы
Лиловы, желты, синеваты.
Поет соловей с высоты,
Вдыхая цветов ароматы.
Поет он о милой своей,
Крылами во мраке колышет.
Как ночью поет соловей,
Этери печальная слышит.
Ах птичка, бормочет она,
Ах, милая пташка, откуда
Тебе эта песня дана?
Она настоящее чудо!
О, если б мне только узнать,
О чем твои дивные речи!
О, если б мне птицею стать,
Заботы забыв человечьи!
О, если бы, песней звеня,
Умчаться мне к жизни свободной!
Заела старуха меня,
Что делать с змеей подколодной!
II
Чуть глянет рассвет из окна
На сонные очи Этери,
Старуха, как уголь, черна,
Кричит и бранится у двери.
Мачеха
Давно на дворе рассвело,
Скучает по овцам лужайка.
Ты долго ли будешь назло
Валяться в кровати, лентяйка?
Кой черту тебя на уме?
Прости меня, господи боже!
Подохнет корова к зиме
И овцы от голода тоже.
Стара я, старуха, стара,
Болят, не согнутся, коленки.
О чем ты сутра до утра
Мечтаешь, уставивши зенки?
Коль слушать не хочешь добром,
Возьмусь я за палку, чертовка!
Вставай, разрази тебя гром!
За чем у тебя остановка?
Этери
Эх, трудно на свете одной!
Не помню с младенчества мать я.
С утра над моей головой
Старухины эти проклятья.
Приснилась бы матушка мне,
Она приласкала б сиротку.
Хоть раз бы увидеть во сне
Улыбку ее и походку!
И день я и ночь на ногах,
Томлюсь от ненастья и стужи.
И холод, и звери, и страх,
И брань, и побои к тому же.
Каких еще надобно бед
В моем положенье убогом,
Когда с появленья на свет
Забыта я господом богом!
Этери с соломы встает,
На сердце привычное горе.
Но, господи! весь небосвод
В ее отражается взоре.
Как взглянет, с огромных ресниц
Волшебное льется сиянье,
Минута, и склонится ниц
Пред нею любое созданье.
Степного джейрана стройней,
Идет она к двери несмело.
Косынка на шее у ней,
Овчиной закутано тело.
Ни пуговиц нету, ни бус
На этой убогой овчине,
Лишь хлеба вчерашнего кус
Лежит у пастушки в корзине.
За стадом овечек и коз
Этери бредет по поляне,
Двойными жгутами волос
Свой стан опоясав заране.
Пастушке моей не досуг
В лесу красоваться с косою:
Беда, коль заденет за сук,
Или обернется змеею!
А косы как гишер они!
Такие ты встретишь едва ли!
Не лучше ль, чтоб целые дни
Ей тело они обвивали?
И дева бредет не спеша,
И вяжет чулок поневоле…
О, как ты собой хороша,
Пастушка, ушедшая в поле!
III
Спасаясь в полуденный жар
В лесу, где река протекала,
Этери под сенью чинар
В глубоком раздумье стояла.
Вдруг слышит: в густом лозняке
Залаяла гончая свора,
Рожок затрубил вдалеке,
Послышались крики, и скоро
Мелькнул на опушке олень,
Пред смертным охвачен томленьем,
И юноша светлый, как день,
Промчался верхом за оленем.
Метнулась из лука стрела,
Олень повалился убитый
Пастушка моя замерла,
Кустарником тощим укрыта.
Но быстрый охотника взор
Уже заприметил находку.
Глаза незнакомец протер
И снова взглянул на красотку.
И в самом разгаре забав
Вдруг сердце его закипело,
Как будто, поднявшись из трав,
Огонь охватил его тело.
Сгорела она от стыда,
Ресницы пред ним опуская…
И прыгнул с коня он тогда,
И к ней подошел, восклицая.
Годерзи
Пастушка моя, не дрожи!
Одна среди белого света,
Зачем ты тут бродишь, скажи,
В лохмотья и шкуру одета?
Отнялся у бедной язык,
Стоит перед ним, и ни слова.
Охотник нахмурился вмиг,
Коснувшись меча золотого.
Годерзи
Скажи, кто отец твой, кто мать,
Не скажешь попробуешь стали.
Этери
Решил ты меня напугать?
Похвалят невежу едва ли!
Не слишком великая честь
На женщин с мечом ополчиться.
И чем я, несчастная, здесь
Могла пред тобой провиниться?
Годерзи
Откройся мне, милая, ты,
Наверно, живешь недалече.
Усталому слаще воды
Твои благодатные речи.
Этери
О чем мне тебе рассказать?
Забыла родное я племя.
Отец мой и милая мать
Погибли в военное время.
Я с мачехой скрылась в лесу,
Живу сиротинкою жалкой,
Овец и корову пасу,
Блуждая с пастушеской палкой.
Годерзи
Зачем же глядишь, как зверек?
Зачем отвернулась? Ужели
Плохое я вымолвить мог,
Обидев пастушку без цели?
Знать, тем ты, красотка, горда,
Что ликом ты сходна с луною.
Однако кой в чем без труда
Могу я сравниться с тобою.
Не пыль я, не жалкий отброс,
К тому же, господь мне свидетель,
Не враг я тебе, и всерьез
Мила мне твоя добродетель.
Открой же, красотка, уста,
Скажи свое имя, девица!
Быть может, его красота
С твоей красотою сравнится.
Этери
Что имя мое для людей?
Зовусь я с рожденья Этери.
У мачехи старой моей
Я редко бываю в доверье.
Лишь ругань одну да пинки
Доселе я в жизни видала.
Желаньям твоим вопреки,
Красы в моем имени мало.
Годерзи
Какая бездушная дрянь
Заставила девушку эту,
Как будто бездомную лань,
Скитаться по белому свету?
Поверь мне: с прекрасной луной
Ты схожа, моя дорогая.
Так будь же мне милой женой,
Царевною нашего края.
Я здешний царевич, я сын
Царя-самодержца Гургена.
Тебя я из этих долин
С собою возьму непременно.
Мой конь вороной, как стрела,
Умчит нас в столицу обоих,
Чтоб счастье свое ты нашла,
Блаженствуя в царских покоях.
О, как ты собой хороша,
Этери моя дорогая!
Молиться б тебе, не дыша.
Следы твоих ног лобызая!
Этери
Уж где мне блистать красотой!
Нет времени, витязь, на это.
Босая дрожу день-деньской,
В простую овчину одета.
И каждый отмечен мой шаг
Суровый рукой провиденья…
Годерзи
О, дай же мне, милая, знак,
Что ты не отвергнешь моленья.
Ужели насмешкою ты
Ответишь на пламень сердечный?
Как жаль мне твоей красоты,
Цветок чистоты безупречный!
Этери
Не то что женой твоей быть,
Я ног твоих вымыть не смею.
Как можно о том говорить,
Я толком понять не умею.
В одежде из шкуры овец
Тебе я, царевич, не пара:
Рассердятся мать и отец,
Глядишь и обрушится кара.
К тому же иной есть запрет,
Молясь пред небесной царицей,
Дала я когда-то обет
Остаться навеки девицей,
Бродить по долинам вокруг,
Пасти это бедное стадо…
Мне ветер единственный друг,
Цветы полевые отрада.
Вдали от людского жилья
Я выросла, словно растенье;
Как скалы окрестные, я
Не знаю, что значит ученье.
Чем легким житьем соблазнять,
Величьем и домом богатым,
Позволь мне тебя называть
Судьбою ниспосланным братом.
Взгрустнулось пастушке моей,
Наполнились очи слезами,
И хлынул на землю ручей,
И поле покрылось цветами.
Здесь каждый цветочек с тех пор
Зовется Этери влюбленной.
Влажен ты, цветущий простор,
Слезами любви окропленный!
Годерзи
Не плачь, не печалься, мой друг,
Не сетуй в кручине напрасной.
Коль я для тебя не супруг,
Покину тебя я, несчастный.
Куда ж я, однако, пойду?
Все это пустая затея!
Покоя, увы, не найду
Без милой пастушки нигде я.
Величием царским одет,
Ужель ничего я не стою?
Ты дешево ценишь, мой свет,
Того, кто стоит пред тобою.
Царям сам господь повелел
Хранить драгоценностей груду,
Свершаются тысячи дел
По нашему слову повсюду.
Мы властны над жизнью людей,
Мы только пред богом в ответе,
Поистине, выше царей
Людей не бывает на свете.
Царевич я, гордость отца,
В руках моих дивная сила,
И вдруг, как простого юнца,
Пастушка меня покорила!
Ведь пламень ты мой не зальешь
Водою с упорством девичьим.
Ну, чем я тебе не хорош?
Ужели не вышел обличьем?
Этери
О нет, ты прекрасен, мой брат,
Как солнце над нашей горою!
И в целой вселенной навряд
Кто может сравниться с тобою!
Но я ведь тебе надоем,
Заменит пастушку другая.
Ты клятвы, знакомые всем,
Забудешь, меня отвергая.
Я сердцем и духом чиста,
Мне будет претить беззаконье.
Я, верь мне, царевич, не та,
Чье место с тобою на троне.
Годерзи
О, нет, никогда, никогда
Тебя я не брошу, Этери!
Зачем ты настолько тверда
В своем безграничном неверье?
Я богом, Этери, клянусь,
Гроша твои страхи не стоят,
Коль я от тебя отрекусь,
Пускай меня в землю зароют!
Земля да возьмет меня вмиг,
Когда, поддаваясь обману,
Я твой обожаемый лик
Всем сердцем любить перестану!
Пускай не допустит творец
Меня, не достойного, к трону,
Коль я, как бессовестный лжец,
Другую красавицу трону!
Поверь мне, Этери, прошу:
Любовь не пустая затея.
Я шапку недаром ношу,
Мечом с малолетства владея,
Тебе я обет мой даю
По царской, по собственной воле.
Ответь же на просьбу мою,
Подругою будь на престоле!
Этери склоняется ниц,
Не выдержать девушке спора!
И черные копья ресниц
Очей заслоняют озера.
И снова бегут жемчуга
Навстречу лесным незабудкам…
Как видно, борьба нелегка,
Коль сердце не ладит с рассудком!
IV
Доносится издали зов,
Рога затрубили в округе.
В трущобах соседних лесов
Хватились царевича слуги.
Царевич ответ подает,
И, стрелы засунув в колчаны,
Выходит из лесу народ,
Толпой заливая поляны.
Звериный на каждом башлык,
Плащи сероваты и буры,
И сам спасалар среди них
В одежде из тигровой шкуры.
Завидев Этери, они
Бормочут, полны удивленья:
Знать, ангелам божьим сродни
Небесное это виденье!
Ликуйте, царевич сказал,
Нас бог не обидел добычей:
Невесту я здесь отыскал,
Пленен красотою девичьей.
Седлайте скорее коней
И будьте заботливой стражей
Невесте любимой моей,
Царевне возлюбленной вашей!
И пали пред нею рабы,
В пыли преклонили колена,
И жарко молились, дабы
Хранил ее бог неизменно.
Один только Шере молчал,
Советник и визирь угрюмый,
И взоры на деву метал,
Любовной охваченный думой.
Едва он завидел ее,
Как дьявол искусной рукою
Вонзил в его сердце копье
И страстью зажег роковою.
Отнялся у Шере язык,
Дрожа, обессилело тело,
И зависть к царевичу вмиг
Душою его овладела.
Он мечется взад и вперед,
Стоять он не может на месте,
И в сердце своем сумасброд,
Мечтает о юной невесте…
Но вот, погрузив на коней
Косуль, куропаток, оленей,
Царевич с добычей своей
Долиною едет вечерней.
Трехдневный спеша переход
Закончить еще до восхода,
Царевич, ликуя, поет
Со всею толпою народа.
Ущелия, мрачны на вид,
Ему в стороне подпевают…
Одна лишь Этери молчит,
Одна лишь невеста рыдает.
Рыдает, припомнив ягнят,
Оставленных там, на опушке,
И страшно ей, что закогтят
Стервятники их без пастушки.
А небо мерцает огнем,
И в сумраке поле ночное,
И ночь, распростершись кругом,
Застыла в безмолвном покое.
Застегнут небесный кафтан
Застежкою из перламутра,
И долго скрывает туман
Сияние свежего утра.
V
Светает. Вершины холмов
Стоят, озаренные снова,
И ворон спуститься готов
В долину на запах съестного.
Друг друга зовет воронье,
Парит над землею кругами.
Этери, все стадо твое
Зарезано нынче волками!
Стряслась над старухой беда.
Все поле завалено мясом,
И коршун, слетая туда,
Теряет от радости разум.
Большие крыла опустив.
Стервятник шипит на соседа;
На них озирается гриф,
Кромсая остатки обеда.
А по полю взад и вперед
Старуха безумная скачет,
Старуха Этери клянет,
Считает овечек и плачет.
Платок с головы сорвала,
По горным вскарабкалась кручам,
И долго пастушку звала,
Склоняясь над лесом дремучим.
Но лес, как убитый, молчал,
И долго над снегом обвала
Лишь эхо безжизненных скал
Старушечий вопль повторяло.
VI
Стоял на морском берегу
Дворец неприступный Гургена,
И башни на зависть врагу
Его окружали надменно.
Соваться сюда супостат
Боялся. За крепкой стеною
Устроен был редкостный сад,
Пленяющий сердце весною.
Фиалка и нежный нарцисс
Там дивной четою пестрели,
И роза цвела, и лились
Над ней соловьиные трели.
Однако не весел Гурген,
И птиц он не слушает боле,
И мрачно он ходит у стен,
Веселье забыв поневоле.
Чуть свет спасалар во дворец
Сегодня явился без зова
И, принят царем, наконец,
Такое он вымолвил слово.
Спасалар
О царь, не сердись на меня
За то, что пришел я незваным.
Обязан обрадовать я
Известьем тебя долгожданным.
Твой сын себе выбрал жену,
Какой не отыщешь на свете.
Похожа она на луну,
Пошли ей господь долголетье!
Нам лица красавиц таких
В одних сновидениях снятся.
И ты не сердись, что жених
Решил без тебя обвенчаться.
Красавицы этой приход
Послужит нам счастья залогом,
Ведь судьбы людей наперед
Начертаны господом богом.
Как саван, Гурген побелел,
Услышав такое известье.
Царь
Ужели безумец посмел
Нарушить условия чести?
Но кто она родом? Княжна?
Иль царского дома девица?
Спасалар
О царь, мы не знаем. Она
Молчит и придворных дичится.
Твой сын ее встретил в глуши,
Вблизи от овечьего стада,
Ив ней он не чает души.
Влюбленный с единого взгляда.
Царь
Лев, больше ни слова! К чему
Болтать, не внимая рассудку!
Ты сыну скажи моему,
Что я оскорблен не на шутку.
Кто, царь я ему? Или он
Со мною не хочет считаться?
Как смел он, нарушив закон,
Над волей моей надругаться?
Царю он Левану в зятья
Отцом предназначен с рожденья.
Я клялся, и клятва моя
Известна ему, без сомненья.
Нарушив ее, словно лжец,
Навек я поссорюсь с соседом.
Неужто влюбленный глупец
Не мог поразмыслить об этом?
Ослушника я не стерплю,
Пусть знает об этом негодный!
Не дам опозорить семью,
Мой царственный дом благородный!
И где только этот пострел
Сумел своеволья набраться?
Скажи ему, чтобы не смел
Ко мне на глаза появляться,
Я знать ни о чем не хочу!
Коль мало острастки злодею,
Мечом я его научу,
Как с волей считаться моею.
И царь замолчал, оскорблен…
Узнав о его несогласье,
Был лев — спасалар принужден
Вернуться ни с чем восвояси.
VII
Царевич, отвергнут царем,
Но всей уважаем страною,
Построил в окрестностях дом
И в нем поселился с женою.
Утратив права на престол,
Он был равнодушен к потере,
И счастье, казалось, нашел
В супружестве с милой Этери.
И весь царедворческий мир
К нему повернулся спиною.
Вельможи, собравшись на пир,
Корили его меж собою.
Одна лишь царица пришла
В их домик простой и смиренный
И сыну она принесла
В подарок кинжал драгоценный.
И золотом шитый наряд
Невестке она подарила,
Рубины, нанизаны вряд,
Горели на нем, как светила.
Мать
Не в силах я больше ворчать,
Сынок мой, как раньше ворчала.
Недаром я, старая мать,
Тебя в колыбели качала.
Будь счастлив с супругой вполне,
Коль сделался ты семьянином,
И слово, что дал ты жене,
Держи по заветам старинным.
Не будь легкомыслен, сынок,
Чтоб сердце жены не болело.
Плевать на домашний порог
Не слишком почетное дело.
Не худо бы было спросить
Родителей старых заране,
Чтоб легче нам было избыть
Постигшее нас испытанье.
Пустого не скажет отец,
А ты своим выбором странным
Нежданно поссорил вконец
Гургена с могучим Леваном.
Ты в луже нас всех потопил,
Заставил плевком подавиться…
Откуда набраться нам сил,
Чтоб снова с тобой помириться?
Годерзи
Нет, мать, не топил я людей,
Любовною клятвою связан;
И рад и любови моей
Никто пострадать не обязан.
Я сердцу лишь долю его
Законную отдал, и этим
Заставил отца моего
Нанесть оскорбленье соседям.
Неужто такая беда
Жениться по собственной воле
И счастье увидеть, когда
Противится царь на престоле?
Ребенка вы вправе родить,
Но, ставший наследником края,
Могу я по-своему жить,
Сыновние чувства питая.
Зачем же отец осерчал?
Зачем он прогнал спасалара?
Не я ли вам первый сказал,
Что царская дочь мне не пара?
Я знаю царевну давно,
Из крепости древней Левана
Она на охоте в окно
Смотрела на нас постоянно.
Господь мне свидетель, что я
Ни в чем не виновен, царица!
И если Леван, как судья,
Посмеет на нас ополчиться,
Нас тоже мужами зовут,
И мы, окруженные войском,
С мечами предстанем на суд,
Поспорив в сраженье геройском.
Крепка наша родина-мать,
Не дрогнут ворота из стали,
И будем мы их охранять,
Как в прежние дни охраняли.
VIII
Совсем удалившись от дел
В своем самовластье державном,
Гурген одинокий скорбел
О сыне своем своенравном.
Два месяца он горевал,
Почти не вставая с постели,
И слуги, входившие в зал,
К нему приближаться не смели.
Однажды в глубокую ночь
Не мог он заснуть до рассвета,
И чтобы несчастью помочь,
Вельмож пригласил для совета.
Царь
Всем ведомо, визири, вам,
Что нынче случилось со мною.
Не в том мое горе, что нам
Леван угрожает войною.
Нет, сын, мой единственный сын,
Женившись на девке негодной,
Моих не жалея седин,
Унизил мой дом благородный.
И как только носит земля
Доселе такого бахвала!
Как небо на наши поля
С высот до сих пор не упало!
Неужто велит нам судьба
В своем расписаться бессилье,
Чтоб сын мой и эта раба
Под кровлей единою жили?
Вы, лучшие люди страны,
Со мною подумайте вместе,
Как мужа отнять от жены
И смыть роковое бесчестье.
Мы сделать обязаны так,
Чтоб все изменилось отныне,
И пламень любовный иссяк
В моем очарованном сыне.
Подумайте, мысль какова!
Она меня жжет ежечасно.
Визири
Поистине, эти слова
Сказал ты, владыка, прекрасно.
Но столь изменить существо
Живого любовного чувства
Способно одно колдовство,
Здесь мало простого искусства,
Не медли же, царь, и зови
Скорей колдунов из ущелья,
Быть может, они от любви
Найдут подходящее зелье.
Увидев, какой оборот
Событья вокруг принимают,
Средь визирей Шере встает
И смелую речь начинает.
Шере
О царь, я беру на себя
Все это опасное дело.
Мишень подходящую я
Всегда поражаю умело.
Но видишь ли, слаб я душой,
Чужой не люблю я печали,
Я против того, чтоб порой
Невинные люди страдали.
Безродной девчонки вина,
Конечно, не столь уж огромна:
Росла в захолустье она,
Как зверь одинокий, без домна,
Ей, может, самой невдомек,
Каких она бед натворила,
И кровь ее будет не впрок
Тому, кто светлее светила.
Я это к тому говорю,
Что взял бы ее на поруки.
Царь
Отлично, мой Шере! Дарю
Девчонку тебе за услуги.
Как только исполнишь приказ
И все обернется, как надо,
Бери, убирай ее с глаз,
Она небольшая награда.
Вельможи, склонясь пред царем,
Толпою направились к двери.
И с ними, пылая челом,
Ушел торжествующий Шере.
Надели щиты и мечи,
Лежавшие в зале соседней,
И скрылись в безмолвной ночи,
И Шере за ними последний.
IX
За три девять гор и морей,
А где не поймет и нечистый,
Неслыханный жил чародей,
Скрываясь в пещере скалистой.
Он с к